Для меня выбросить старую ёлку непросто
Для меня выбросить старую ёлку непросто. Потому что в своей одинокой жизни я усиленно очеловечиваю всё, что меня окружает. И холодильник у меня человек, и стиральная машина человек, и даже медная кофеварка-джезва для меня тоже человек, такой маленький турецкий человечек.
А что уж говорить про волшебную ёлку, которая верой и правдой служила мне все эти новогодние дни? Она прекрасная барышня, колючая недотрога, лесная незнакомка.
Она радовала меня своим чудесным ароматом и сказочным видом, дарила мечты и надежды, была мне верной подругой всё это счастливое новогоднее время, и как мне прикажите её выбросить? Я смотрела на свою ёлку глазами, полными тоски. Я понимала, что нам придется расстаться, но не знала, как мне это сделать.
Я взяла телефон, набрала Аркадия, соседа сверху.
— Привет, Аркадий, помоги ёлку выбросить, у меня самой рука не поднимается.
Аркадий словно ждал моего звонка:
— Могу прямо сейчас, Вер, без вопросов!
Я безучастно:
— Давай сейчас.
Приходит Аркадий, в руках у него небольшая осыпающаяся ёлка с обрывками серпантина и дождя:
— Вер, а у меня идея, давай вместе ёлки выбросим. Я и свою прихватил. Вместе веселее!
— Давай, — говорю, — а то я чего-то совсем расклеилась, глаза на мокром месте.
— Это бывает, — говорит Аркадий, — у меня ведь тоже настроения никакого, жена от меня ушла. Но я ничего, держусь.
— А я с работы уволилась, теперь новую искать, — всхлипнула я. — Слушай, как ты думаешь, а если мы старые ёлки выбросим, у нас новая жизнь наступит?
— Во, Вер, я тоже про это подумал, — поддержал Аркадий, — старая ёлка — это же прошлая жизнь. Надо от неё избавиться, и всё будет хорошо! У тебя тапки есть?
— Чего? — не поняла я.
— Ну, тапки какие-нибудь, чтобы мне не натоптать, — говорит Аркадий и скидывает ботинки.
— А мы разве не идем ёлки выбрасывать? — спрашиваю я.
— Мы их выбросим прямо с твоего балкона, — говорит Аркадий, влезая в гостевые домашние тапки, — а то и лифт, и подъезд старой хвоей засыплем. Неудобно перед соседями, Вер!
— Давай с балкона, — соглашаюсь я.
Аркадий кидает ёлки с балкона точно в контейнер для мусора. Одну за одной.
— Это потому что я в боулинг хожу, — говорит он, — у меня рука и глаз тренированные. — Кофейком угостишь?
— На ночь глядя? — удивляюсь я.
— А куда нам торопиться, Вер? — говорит Аркадий. — Мы люди одинокие, мы должны о себе беспокоиться, о нас никто не побеспокоится. Мне вот теперь никто кофе не сварит. Ужасно одиноко мне.
— А я наоборот, — говорю я, — не хочу сама о себе беспокоиться. Устала я всё сама и сама.
— Точно, Вер, я вот сразу откликнулся, как только ты позвонила, ёлку помог выбросить, — говорит Аркадий, — о тебе побеспокоился, поддержал в трудную минуту.
— Спасибо, Аркадий, — согласилась я, — очень переживала я из-за этой ёлки. А сейчас мне уже легче.
— И мне, Вер, тоже уже легче, — говорит Аркадий, — меня жена бросила совершенно внезапно. Я никак в себя прийти не мог. А сейчас уже почти в себя пришёл. Можно я еще у тебя побуду?
— Побудь, — говорю я, — на работу теперь утром вставать не надо, времени вагон.
Сварила я кофе в маленьком медном турецком человеке, достала коньяк, что с праздника остался. Посидели и засиделись. А утром гляжу из окна, а ёлок внизу нет, уже увезли. Ну и хорошо, значит, с прошлым покончено, новая жизнь наступает.
Тут и Аркадий просыпается, глаза протирает, плечами поводит:
— Вер, а можно я сгоняю за зубной щеткой? Я быстро, одна нога здесь, другая там.
— Сгоняй, — говорю я, — а я пока чай заварю и тосты поджарю.
Он ушел и пропал. Потом через час приходит. Одетый, в шапке, в пальто, в руках громадная обломанная ёлка.
— Ты где был? — спрашиваю.
— Вер, ты меня не жди, ешь сама, — говорит Аркадий, — меня жена накормила.
— Жена? — удивилась я. — Ты же говорил, что она ушла.
— Ну да, ушла, а сегодня вернулась, — говорит Аркадий, — завтрак мне приготовила, уборкой занялась, скребёт-пылесосит, посуду драит, а мне велела ёлку выбросить.
— Ты же ёлку вчера уже выбросил, — сказала я.
— Вчера не моя была, — говорит Аркадий, — вчера я чужую по пути прихватил, её кто-то у лифта кинул. А это вот моя.
— И что ты от меня хочешь?
— Вер, можно я и эту ёлку с балкона кину? — говорит Аркадий. — Это так удобно!
— Нет, — говорю я, — нельзя.
— А вчера было можно? — говорит Аркадий. — Вер, а что изменилось-то?
— Для тебя ничего не изменилось, а для меня — всё.
— Это почему?
— А потому что ты, Аркадий, чужую ёлку выкинул. И всё твое прошлое с тобой осталось, — говорю я, — так что топай в свою старую семейную жизнь и помогай ему там ковры выбивать, скрести-пылесосить, посуду драить. А я уже совсем не здесь, а в своём новом волшебном будущем.
— Вот ты, Вера, самая обычная малярша, а пафосу у тебя, как у модной писательницы романов, — Аркадий взял ёлку и потащил к лифту, — подумаешь, делов-то, ёлку выбросить.
Я даже отвечать не стала, все равно не поймёт. А просто закрыла за ним дверь, набрала полную ванну, плеснула в воду пару стаканчиков домашней хвойной настойки на спирту, а третий стаканчик крепко-крепко пригубила, легла и блаженно закрыла глаза.
И ощутила себя молодой и сильной елью, у которой все хорошее впереди. И обязательно найдется человек, который решит украсить мною свою жизнь, он отыщет меня и заберет в свой праздник.
И мне не нужно будет думать о том времени, в котором я стану старой и буду кому-то в тягость. Нет на нашем прекрасном свете ничего вечного.
Но есть волшебные праздники жизни, и мы, лесные ели, созданы именно для них. И еще для благодарных воспоминаний о сияющем золотыми бенгальскими огнями нашем недолгом хвойном счастье.