Упорное противоречие Ло
В одном забытом уголке карты — там, где запахи перестали источать знакомые ароматы, а птицы разучились петь прежде, чем открывать клюв, — умер Ло.
Умер, по крайней мере, по мнению других. По его собственному — нет.
Ло всегда был человеком практичным. Он верил в вес вещей, в устойчивость столов, в логику как в хорошо вбитый гвоздь. Всё, что касалось разговоров о душе, внутренней тишине, путешествиях без тела и прочих невозможностях, вызывало у него снисходительную усмешку — такую, с какой слушают пьяницу, цитирующего Платона.
И потому, когда он открыл глаза после последнего удара сердца и не увидел своего тела, первой его мыслью было:
— Это наркотик.
Не было боли. Не было небесного света, тоннеля. Только мягкое пространство, словно воздух научился держаться сам по себе. Ло попытался моргнуть и с некоторым раздражением понял, что у него больше нет век. Попытался вдохнуть. В этом не было нужды.
— Галлюцинация, — решил он. — Запоздалая химия мозга.
Он перебирал объяснения, как инструменты в ящике: думал о больницах, врачебных ошибках, веществах, которые вырабатывает умирающий организм. Мысль оставалась единственным, что ему подчинялось..
И тогда появилась Та.
Она не шла. Не парила. Была — как правильно поставленная запятая в слишком длинном предложении. У неё не было постоянного лица: иногда она была старушкой, иногда девушкой, иногда воспоминанием, которое Ло никак не мог определить. Не говорила. В этом не было нужды.
Ло ощутил нечто похожее на приглашение.
— Нет, — ответил он. — Я не собираюсь подыгрывать.
Она не настаивала, ждала. Знала, что истинную уверенность нельзя навязать.
Прошли годы. Десятилетия. Века. Ло по-прежнему считал себя живым — возможно, лежащим в коме, подключённым к невозможным аппаратам. Он наблюдал, как мир становился полупрозрачным, как города превращаются в наброски, как тела становились все тяжелее и тяжелее… только для тех, кто еще был жив. Он был убеждён, что существует только то, во что он верит.
— Длительный сон, — повторял он. — И ничего больше.
Империи рушились. Языки исчезали. Появлялись новые, новые разумные конструкции. А он всё ещё был там — без голода, без усталости, без времени.
И однажды, спустя тысячу лет — когда Земля перестала называться Землей — Ло остановился.
Не потому, что захотел. А потому, что больше нечего было отрицать.
И тогда он понял: тишина вокруг — не отсутствие, а присутствие. Неподвижность — не наказание, а дверь. Та не пришла за ним. Она просто ждала, пока он отпустит последнюю мысль, последнее «а если», последнюю защиту.
— Так… — подумал он. — Я не принимал наркотики.
Она впервые улыбнулась. И Ло, без тела и без оправданий, перешёл. Не к смерти — а в то место, которое всегда отрицал из страха признать противоречие: реальность не заканчивается там, где начинаются определённости.