При дверех

Тщета движенья. Петли на гвоздях. Не дёрнешься, а дёргают: надёжа.

Скрипит и бьёт. Всё наперекосяк. И всё же...

*

Жизнь — шаг в дверном проёме меж темнот не видимых шагнувшему двух комнат; в одной всё — выход, а в другой всё — вход; одна — последствия, другая — шаткий повод.

Как будто так, а не наоборот.

Как будто так, а не наоборот покажется шагнувшему сквозь стену. Иное — дверь, хозяйка снов мгновенных, вселенная ущербов и щедрот.

*

Дверь — да и нет, аркадский Вавилон. В ней всяк язык лукав и непорочен. В ней явь и чудо, гордость и поклон. В ней верх и низ, ничто со всех сторон. В ней день без края, мрак беззвёздной ночи. 

Дверь — праздник беспросветных похорон. Я ей писал. Я, в письмах — чемпион. Для всех, кто ненавидит, кто влюблён, кто ткал хитон и кто порвал на клочья. Да! я письмо своё, не написавши, рвал. Вообразивши крест, ходил ссутулясь по лабиринтам беспробудных улиц — фонарщик с фонарём слепых похвал.

*

Письмо моё в глухонемую щель срывало голос в гомоне идущих: кто тупиками, кто в словах о Сущем, кто в покушениях на скрип дверных петель — все знают путь, воображая цель.

И, зная путь, воображая цель, прут кто куда, но главное — отсель, из тишины и эха анфилады, в топь рукомойни имени Пилата, в Прокрустову, на все века, постель.

*

А я топчусь, я — между, поперёк, ловлю слова, выслеживаю взгляды входящих, тянущихся, тех, что, вроде, рядом, — пустотно, как пробелы между строк. Они идут, идут... Несчӧтность толп сбивает с толку: евы и адамы во всём имеют свой, особый толк, — милы, послушны, злобны и упрямы.

Милы, послушны, злобны и упрямы, они идут, как и допрежде шли — смеясь, горюя, радуясь и веря блаженству пыток неба и земли, незапертости Истины и Зверя.

*

Альбом рождений и альбом смертей: младенец в люльке и старик во гробе. Гирлянда снимков, и, гирлянды кроме — вопль ужаса в межциферной черте: ноль справки, выданной в епархии здоровья.

(Роль правки обречонной правке роли сводима к произволу Liberté, чему все рады по искомой простоте, чтоб нам понятней быть: плоть зыбится в мечте.)

*

Куда бежать? Ни шагу, ни прыжка. Конвой невидим. Как подвёл бы Беркли, его и нет; где невозможен беглый, там рабство уготовано кишкам. Любить себя чтоб возлюбить других, которые всё ближе в отдаленье, — попытка долететь до дна реки, не прописавшись в рыбьем отделенье от тех, кого уловят рыбаки, не помнящие ни труда, не лени.

Не помнящие ни труда, ни лени — вот дверь, в которой выбиты замки.

*

Я снял все двери в доме чтоб понять — зверей, больших и малых, птиц и прочих, что ход подземный и подводный точат, — не сказочно, вне веры в благодать. И мир вошол в меня: ни дать, ни взять ни милостыни, ни маржи со сделки. Я стал норой, гнездом, стал бездной мелкой, той пустотой, которой не объять.

В той пустоте, которой не объять, меня уж нет: я тень предвечной двери. Я дождь, исчезнувший в бесплодии святынь, с тщетой достичь, настигнуть вдругорядь пустыни стынь как полноту потери.

*

В дверном проёме, в сквозняке границ, в нейтральной полосе, в своём Эдеме я, с памятью на дне пустых глазниц, сам изумительного промысла эндемик. Я жив? Не знаю. Знаю, что писал в себя, как в отражение прошедших — тех, ставших воздухом, таким же, как я сам, всевидящим, придверно сумасшедшим.

Всевидящим, предверно сумасшедшим.