Суд над Михаилом Булгаковым

 

(Мистическая драма в одном акте)

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• МИХАИЛ (МАСТЕР): В поношенном халате, с печатью смертельной болезни на челе. В его глазах — отражение горящей Москвы и Ершалаима.
• ОБВИНИТЕЛЬ (КРИТИК В ШТАТСКОМ): Олицетворение «старой газеты» — серый, плоскостный, пахнущий казенным страхом и анкетным клеем.
• ВОЛАНД (ТЕНЬ ЛОГИКИ): Высокий силуэт, чей голос звучит как треск углей в камине. Он не защищает — он констатирует неизбежность.
• ЕЛЕНА (МАРГАРИТА): Женщина-щит, хранящая пепел, ставший Словом.
• ХОР СОЖЖЕННЫХ СТРАНИЦ: Призрачные сущности, танцующие в луче света.

 

ДЕКОРАЦИИ:

Кабинет писателя, где стены сложены из огромных фолиантов. Посреди комнаты — огромная печь, из которой вместо дыма выходит чистый свет. Пол застлан «старой газетой» правды, которая рвется под шагами.

 

---

 

 СЦЕНА 1: ДЕКЛАРАЦИЯ ТЬМЫ

 

(ОБВИНИТЕЛЬ стучит по столу папкой с доносами.)

 

ОБВИНИТЕЛЬ: Михаил Афанасьевич, вы обвиняетесь в несанкционированном доступе к Иному Миру. Вы впустили Сатану в советскую Москву! Вы заключили сделку с Князем Тьмы, чтобы спасти свой «тупняк» о Пилате! Вы утверждаете, что рукописи не горят? Это же вызов законам химии и политпросвета!

 

МИХАИЛ: (Спокойно, глядя сквозь Обвинителя) Химия — это для тех, кто верит в плоть. Политпросвет — для тех, кто боится «коробочки» реальности. Я не звал Воланда. Он пришел сам, потому что в вашей Москве стало слишком скучно от предсказуемого вранья. Сатана — это лишь зеркало, которое я подставил к вашему лицу. Вы испугались не его, вы испугались собственного отражения, в котором нет души, а только «петелька» интереса к пайку.

 

ОБВИНИТЕЛЬ: Вы сожгли свой роман! Мы видели дым! Пепел не может быть текстом!

 

МИХАИЛ: (Улыбается) Пепел — это самая прочная форма памяти. Когда я бросил тетради в печь, я не убил их. Я их освободил от бумаги. Бумага — это «старая газета» материи. А Слово — это огонь. Попробуйте сжечь огонь — и вы поймете, почему я неуязвим.

 

СЦЕНА 2: ПРЕДЛОЖЕНИЕ ТЕНИ

 

(ВОЛАНД выступает из угла. Прокурор замирает, превращаясь в соляной столп.)

 

ВОЛАНД: Мастер, они судят тебя за то, что ты увидел меня без грима. Они боятся, что истина — это не их декреты, а мой смех. Ты отдал мне свою покойную жизнь за право написать пять слов о Понтии Пилате. Скажи им: стоила ли вечность того, чтобы твой роман выжил в этом подвале?

 

МИХАИЛ: Она стоила того, чтобы хотя бы один человек в этой «коробочке» мира осознал: трусость — самый тяжкий порок. Я написал роман не о дьяволе, а о том, что свет без тени — это галлюцинация. Рукописи не горят, потому что они написаны не чернилами, а смыслом. А смысл — это единственное, что не принадлежит вашей юрисдикции.

 

ЕЛЕНА: (Кладет руку на плечо Михаила) Его нельзя судить. Он — лишь перо в руке Вечности. Вы можете забанить его в печати, вы можете стереть его имя из справочников, но вы не сможете развиртуализировать тот мир, который он создал. Ершалаим теперь реальнее вашего Кремля.

 

СЦЕНА 3: ВЕРДИКТ ВЕЧНОСТИ

 

(Стены кабинета начинают рушиться, открывая звездное небо и бесконечную лунную дорожку.)

 

ОБВИНИТЕЛЬ: (Хрипит) Приговор... Вычеркнуть! Запретить! Предать забвению!

 

ВОЛАНД: (Громовым голосом) Слишком поздно. Печать уже поставлена. Он не нуждается в вашем согласии. Мастер, ваш крючок зацепил само небо. Смысл найден, и он уже не нуждается в защите.

 

МИХАИЛ: (Встает, его халат превращается в сияющие одежды) Я ухожу, но я оставляю вам свой ожог.

 

Каждое мое слово — это пуля, которая рано или поздно найдет сердце того, кто еще способен чувствовать. Мой суд закончен. Ваш — только начинается.

 

(Михаил берет Елену за руку, и они уходят по лунной дорожке вверх. ВОЛАНД гасит лампу одним щелчком. На сцене остается только стопка белой бумаги в центре печи, которая светится во тьме.)

 

ЗАНАВЕС.

(с) Юрий Тубольцев