Ностальгия оттенка цумуги

 

— Как ты себя чувствуешь? — женщина в дачной панамке опустила руку на лоб мужчины, лежащего в шезлонге.

Мужчина неподвижно смотрел на небо сквозь ветви старой березы. На его лице оседала невидимая берестяная пыль с рябоватой коры, изрезанной шрамами.

— Пётр, ты меня слышишь?

— Слышу, Рита, — дрогнули красноватые веки. Плотные и шероховатые, словно шёлк цумуги. Глаза мужчины казались частицами неба — бездонными, чистыми, невозмутимыми.

— О чём ты сейчас думаешь? — женщина поправила плед, укрывавший мужчину.

— О том, что я стал макушкой дерева, — сказал мужчина, — и мне открылись дороги за крышами домов. Зачем деревьям открываются дороги, если они не умеют ходить? Или лежать. Ты видела, как нелепо лежат деревья?

— Не скули, Пётр, у твоего инсульта благоприятный прогноз, — тепло женского голоса оставляло приятный привкус топлёного молока. — Полежишь — и встанешь.

— Даже если не встану, — мужчина улыбнулся краешком бледной губы; другая губа осталась неподвижной, — я навсегда останусь влюблённым в тебя романтичным остолопом.

— Ты писал мне стихи, — женщина села в садовое кресло возле шезлонга. — Я их читала и ревела. В стихах ты носил меня на руках, а на свиданиях глаз не поднимал. Такой смешной.

— Я тебя боялся, — мужчина опустил веки тревожным пике воздушного змея. — Боялся прикоснуться, боялся поцеловать: а вдруг ты обидишься? И хорошо, что ты поцеловала меня первой.

— Не придумывай ерунды, прошу тебя, — отмахнулась женщина и подняла стоявший возле кресла термос. — Сегодня я заварила цикорий, от кофе тебе лучше воздержаться.

— И вот только после тогдашнего твоего поцелуя, — упрямо продолжил мужчина и поднял вверх дрожащий палец, — у нас с тобой была первая близость. Я был ужасным трусом.

— Господи, Пётр, ты опять изъясняешься стихами, — сказала женщина, снимая крышку термоса. — «Близость» в этом случае чрезмерно литературна. Это как «farewell» вместо «goodbye». Ты же не Хемингуэй, в конце концов!

— Увы, не Хемингуэй, — мужчина открыл глаза, плескавшиеся внутренним смехом. — Тебе никогда не нравилась моя литература: ни мои стихи, ни мои романы, ни бесконечные письма, что я строчил тебе из армии.

— Прости, но твои писательские старания всегда были похожи на кофе из цикория, — женщина спрятала нежную улыбку и наполнила маленькую кружку горячим напитком. Потом старательно дула на неё, вытянув губы трубочкой приглушённого карминового цвета. — Сейчас остужу, потерпи. Скажи мне, пожалуйста, Пётр, откуда у тебя этот шрам на плече?

— Ты уже сорок лет про него спрашиваешь, не надоело? — мужчина попытался сесть в шезлонге, опираясь на подлокотники. Женщина подала ему руку, помогла.

— Потому что все сорок лет ты скрываешь от меня правду своего загадочного шрама.

— Я с ним родился, — отмахнулся мужчина, — устраивает?

— Нет, он появился уже при мне, когда мы были студентами, — сказала женщина. — И вот что я случайно вспомнила, Пётр. После зимней сессии мы с тобой пошли в театр, а потом ты провожал меня в общежитие. Помнишь?

— Не помню, — сказал мужчина.

— А я помню, — женщина задумалась, — и там у входа курили какие-то бандитские морды; они крикнули в мой адрес что-то невероятно хамское и заржали. Вспоминаешь?

— Я никогда не запоминаю бандитские морды, — сказал мужчина. — Просто проводил тебя и пошёл домой.

— Но утром ты не пришел на лекции, — сказала женщина. — И отсутствовал потом целую неделю. И дома тебя не было, я к тебе ходила. И ничего мне не сказал, когда снова появился.

— Для чего ты это вспоминаешь? — спросил мужчина.

— Подчищаю долги, — сказала женщина. — Я должна была узнать всё это сорок лет тому назад. И не проявила настойчивости.

— Ерунда это, Рита.

— Чем больше ты отнекиваешься, тем важнее для меня правда. А гадать мне ужасно надоело.

— Жаль, — мужчина покосился на термос, — такая кофейная гуща пропадает.

— На гуще от цикория не гадают, она светлая и рыхлая, — женщина подала мужчине кружку с напитком. — Пей, только осторожно.

Некоторое время они молчали.

Допив, женщина перевернула пустую чашку на блюдце и посмотрела на мужчину.

— Ну, вспомнил, откуда шрам?

— Даже не пытался.

— Хорошо, буду гадать на цикории, — женщина приблизила стенки чашки к лицу, всмотрелась в узоры. — Пока всё очень благоприятно: лев, повёрнутый в сторону чашечной ручки, — это отвага и честь. Ну, в этом я не сомневалась, это прямо про тебя. Ну вот, а дальше вижу литеру «А», означающую сражение. И, зная тебя, предположу, что ты подрался. Подрался, признавайся?

— С кем, Рита? — изумился мужчина.

— С теми, у общежития? Отстаивая мою честь? Говори уже, хватит ломаться?

— Цикорий врёт, — сказал мужчина, — он же не кофе, сама говорила.

— Пётр, признавайся, ты сейчас за что-то на меня дуешься? Я же вижу, что ты за что-то дуешься? Точно, дуешься. Неужели из-за Хемингуэя? — подняла брови женщина. — Ты прямо как ребёнок, ей-богу. Ну, не дуйся, ты лучше Хемингуэя, лучше.

— Чем? — ворчливо спросил мужчина.

— Ты за меня дрался, — с выражением сказала женщина. — Или ты не дрался, Пётр? Стоп-стоп, карапуз, а ты выпил свою дневную таблетку??

— Выпил, — мужчина поставил кружку на землю и лёг. — Теперь у меня от тебя нет ни одного секрета.

— А шрам? — женщина погладила мужчину по плечу. — Вон он какой.

— Я обожаю твой голос, — мужчина закрыл глаза. — Не знаю, как бы я жил с другой женщиной.

— Сам выбирал, — сказала женщина. — На нашем факультете девчонок хватало.

— Нет, — сказал мужчина. — Человек никогда ничего не выбирает: ни время рождения, ни место смерти, ни того, что между ними. Просто человеку либо везёт, либо нет. Даже удивительно, что в этом и заключён весь смысл жизни.

— Ты выглядишь озябшим, — сказала женщина, подтыкая плед под ноги мужчины. — Пора домой?

— Рано, — сказал мужчина.

— Тогда погадаю ещё, — женщина вернулась к чашке. — Видишь, здесь есть разветвлённая линия, она у самого дна, и это означает событие далёкого прошлого. Например, того, о котором я говорю. И эта линия идёт сквозь пятнышко с неровными краями, и это прохождение сквозь середину означает застой, незаживающую рану, рубец. А рубец может быть следом от ножа. Например, в той драке тебя сильно поранили, и ты неделю болел. И не сказал мне ни слова. Пётр, да? Я верно распутала?

— Тебе виднее, — мужчина неумело поправил подушку.

— Погоди, это ещё не всё, — сказала женщина, заглядывая внутрь кружки, — в конце разветвлённой линии различим контур орла. И любой знающий человек скажет тебе, что орёл — это знак победителя. Ты раненый разогнал всю эту банду, да?

— Орёл из цикория тебе и не такое расскажет, — сонно сказал мужчина, укладываясь поудобнее.

— Трудно было всё это тогда мне рассказать? Сорок лет назад? — сказала женщина. — Теперь по твоей милости я чувствую себя какой-то неблагодарной. Пётр. Тоже мне герой называется.

Мужчина не отозвался. Его бездонные глаза, отражавшие небо, утратили привычную чистоту и невозмутимость, усталые веки медленно сомкнулись, дыхание стало ровным.

Женщина тихо приблизилась к уснувшему мужу и опустилась перед ним на колени.