Святые голуби

Юный Антиок вышел из дома, чтобы утолить жажду жизни. Он был так жаден до вкушения смертного плода, так стремился обуздать все свои мысли, оформить их в какую-то грань конкретного познания. Но путь сбивчив, обманчив, непредсказуемо тянется нить повествования каждого сущего. Я умираю сегодня, но думаю о соке, испитом из чаши Христовой.

Каждый хотел обрести свет безумной частоты Кайласа. Даже не зная, что за магическая сила хранится в рунах самой мудрейшей и старейшей горы, древний рог яростно трепещет в вашем сне, сильно бьёт в висок, вы пьянеете от недосягаемого нектара. Просыпайтесь...

Духовная грязь и белизна нечистот, кто-то всё смешал в бесцветный многогранный серый оттенок вашего воображения; остаток зимы уткнулся в порог холода. Наступает тепло...

Но грязи меньше не становится. Что ты говорил своей натуре вчера вечером? Ты опять бранил себя. Ты видел свободных голубей — грязных растаманов, летящих по траектории, ведомой только ИМ. Они вшивые и отвратные, голубей нужно заколоть серебряной вилкой. Но они так чисты душой. Они могут читать тебе самые нежные поэмы, ты такое не услышишь даже от самых отчаянных романтиков... Я повторяюсь, но я лишь пытаюсь уловить момент, запечатлеть воспоминание о дне, когда мы с тобой, совесть, не ругались...

Многоточие. Этот отголосок недосказанности. А я продолжаю сидеть на кровати и смотреть на отрыжки зимы. Наступила весна, у кого-то любовь на пне и на качелях. Кто-то соглашается на эксперимент по употреблению чрезмерной дозы любви, от которой будешь чувствовать недостаток кислорода в мозгу, будешь смотреть сухими глазами в пространство, в темноту надежд, ослеплённый щелчком. Тебе дали шанс, но ты был как тряпичная кукла; тобой вольно воспользовались, как стреляной гильзой, использовав, пустили в переработку в общую мусорную канаву. Любовь на пне и на качелях... Там, за окном, ведомый своим взором сквозь чистые окна... Отрыжки зимы оставляют последнее побоище. Ветки жалобно воют, ледяные снежки летят в башню любви...

Я сижу на кровати, уже рассвело, и я вижу ноги дряблого мальчика, кажется, такими ногами вдохновлялись святые. Они помнят те кривые ручейки крови, что текли по ногам Иисуса. В тебя воткнули копьё, но тебя не ранили, ведь нет более страшного оружия, чем истина...

Я сижу и смотрю вглубь, врознь по сторонам от удобной точки обзора. Не быть мне снайпером; не отстреливать мне мерзких голубей, кто так чисто высвобождают из своих глоток святые поэмы. Как же легко вы поднимаетесь над грязью, и как быстро и скрупулёзно её поглощаете; грязные птицы, стрелять и убивать, выпускать вам кровь и видеть отсутствие сердца, вы так святы, что вам не нужен пульс...

Я сижу, пытаясь себя убедить, что я проснулся. Я смогу в этот день не врать более обыденной нормы. В этот день кто-то опять будет утешать своё эго, что мною можно верховодить, что слова имеют значения и что молчать — это признак интеллектуальной прозорливости; что нельзя придумывать новых слов и нужно строго блюсти форму всех этических отношений между социальными элементами. Ведь мы так гордо себя назвали — люди! Такую опрометчивость не допустили даже голуби, имя которым придумал никто иной, как неизвестный орнитолог, одиноко скучающий в зарослях террариума.

Кто и во что верит, кто чем и как манипулирует, кто верит, что день сгорает как лист календаря? Кто верит и в слова, и не верит, что есть забавные трупные черви, разговаривающие каждый день с моими венами.. 

Уже 7 утра, нет, кажется, почти 8. В 6 утра я когда-то бегал по полям, окроплённым росой, в тот момент веря в способность истребить мир от голубиной напасти. Навести прицел, почувствовать холодную сталь, но нервы не так устроены...

Кажется, сегодня мне нужно куда-то, выполнять поручения, такая искусственная функция нас, ячеек терминала, в который не летают самолёты, не отправляются поезда и нет сигнала отправления в Атлантику. Мы — ячейки, видящие мир только вокруг коробки познания. Коробка — наше многомерное, это мы, идеально сконфигурированные, идеально вычерченные кровью Христа. Мы дети пустынь и льдов, мы вечно изнеженные трупики, помещённые в свои ячейки в ближайшем трминале, отправкой на который служит свобода избавления от выполнения рутины в назначенный день.

Я ещё сижу на мягком, с отрегулированной жёсткостью, диване. Вижу свои ноги, их узоры кривого изгиба уже очерчены рассветом дня, название которому — нумер такой-то. Голубей не видно, но я слышу их неутомимое воркование, стремящееся описать очередной вихрь судьбы; они опять создают идеальный шедевр, их поэмы пронизаны чистотой. Но их грязь хочется стереть, вскрыть им горло перочинным ножом. Вру. У меня отвёртка, она постоянно колет бок, стремится установить контроль надо мной, повелевая исполнить предназначение. Я тебя не слушаю. У меня и без тебя проблемы будут, если я не выполню предназначение своей ячейки. Я останусь на веки вечные в терминале и лишь останется мечтать о том, что когда-нибудь в светлый день я отправлюсь на самолёте с серебристым крылом на встречу солнечному диску. Я горел, плоть так быстро скукоживается, а ноги даже не достают до пола. Пройти путь Икара — какая бессмысленная задумка. Это случилось стремительно и непредсказуемо, тогда Бог Солнца разозлился, узнав весть о нашем скором прибытии. Мы выбрались из терминала, добрались до корпуса, взобрались внутрь фюзеляжа, начали тыкать по кнопкам. Мы так долго мирно и статично выполняли роль ячеек, так долго слушали святые симфонии голубей. Вот оно, наше самое чистосердечное желание — свидание с Богом Солнца. В пространстве сверх бесконечности, отблеском красного диода оповещает о себе серебристый космолёт «Буран», сонно продвигаясь по материи к своей заветной мечте. Внутри аппарата два мечтателя впервые увидели намного больше, нежели им позволялось ранее. Они были ошеломлены открытием, подтверждающимся перед их взором. У коробки познания есть крышка, она приоткрыта, и оттуда пробивается тусклый свет. Он такой манящий, тёплый, успокаивающий. Два пилигрима — я и моё отражение — на пороге встречи с неизведанным началом.