Большая Сандата
1.
Витёк был отличником. Даже по поведению.
В то время, когда мы в камышах на речке курили «Памир» и соревновались, кто выше поссыт, он, ведомый доминирующей мамой Тамарой, ходил в колготках, читал книги и учился. Учился не на пять, а на шесть.
За этим всем он, подобно Францу Кафке, просто не успел подготовиться к пацанской жизни.
Мой одногодка, он учился в другой школе, восьмилетке.
Зимы сменяли лета, длиною в жизнь, мы дозревали до увлечений фото, радио, гитарки... Ах, да, как же зимой без хоккея, если прямо в огородах блаженно разлеглась полноводная и тихая Большая Сандата? Но об этом попозже...
Мастерская, которую из самана сложил батя, с маленькими филёнчатыми дверями и мазаными стенами и полом, потихоньку превратилась в мои владения. Мало, кто мог похвастаться собственной, как говорил отец, резиденцией. Пацаны от меня не вылезали, даже договаривались встретиться «в мастерской».
«Рекорд-60» на железных лампах — портал в другой мир: Юрий Осмоловский, Шарли Бейкер и Белл Мигвайер забугорными короткими волнами явили нам тайну о существовании Цеппелинов, Слэйдов, Моррисона и других богов. Это был космос!
Но вернёмся к Витьку. Он уже давно носил кримпленовые клеша, воротник жёлтой рубахи поверх клетчатого пиджака и продолжал быть отличником.
Не знаю, какой ценой он сносил сарказм окружающих, но в его, как у Юрия Сенкевича высокий лоб, по-прежнему легко помещались знания и о фото, и о радио, и хрен ещё чего, окромя спорта.
По- пацански подкалывали его и сверстники, и помладше, но мне с детства было пофиг, кто что там думает, он был интересен, и, соответственно, тянулся ко мне. Я его периодически втягивал в авантюры, а он, дабы ничем и никуда не ударить и самоутвердиться, вёлся на всё.
Единственный косяк, с чем он не мог совладать, так это то, что ему в такие минуты давило на клапан. «По большому»! И он, под мои матюки, таки оставлял автограф, будь то летний кинотеатр, откуда угнали динамики, или чей-то чердак...
Гуденьем пчёл на акациях, запахом конского навоза в придорожной пыли и залетающим с речки ветерком с криком камышанок обволакивает и нежит лето 76-го. В сорока километрах Сальский подземный аэродром, в небе — феерия истребителей, серебряными карандашами протыкающих и разлиновывающих развиленскую лазурь неба. С невероятным грохотом звук уступает скорости этих птиц, звенят окна и с ума сходят собаки...
К Витьку приехала двоюродная сестра, центровая ростовчанка, гиперсексуальный замес папы — армяна и русской мамы. Хотя её лицо и было чем-то средним между Кикабидзе и Раневской, точёная, уже идеально сформировавшаяся её фигурка, цитаты из «Нана» Эмиля Золя низким грудным голосом с ростовским протяжным выговором, плюс под наш юношеский спермотоксикоз производили магическое действие...
— Витёк, ты в курсе, что в летнем кинотеатре у нас нет крыши, но есть охренительные кинаповские широкополосные динамики?
— Ннннееет...
— Да, Витя, да! Сегодня вечером идём....
— А...
— А Марина будет стоять на стрёме: Как кто проходит мимо, будет мяукать.
Это был... нет, не трэш, а больше — ржач! Взобрались по ясеням, растущим вдоль стен. Я спрыгнул, внутри была лестница. Поднял, приставил её к стене. Профессор аккуратно, с опаской слез, он очень боялся высоты. Динамики превзошли ожидания... Быстро и слаженно — назад... И вот тот меняющий сюжет «вдруг» : Слышу такое «Мяу», как вроде кошка захотела сразу половину села, и за один сеанс. Под этот рёв моему Мориарти сразу сделалось, как тогда говорили мы,— «гадо́во»: прихватил живот... Мне не до страха: беззвучно не ржу, а рыдаю...
А динамики мы продали эстрадникам в соседний ДК.
В то время ходила поговорка: «Всякий радиолюбитель — вор, но не всякий вор — радиолюбитель»
Летняя ночь, окраина села, и вот тот чердак, где, «по разведданным», должны быть радиоништяки. Их хозяин, пацан старше нас, укатил учиться в Ростов, а в доме жили родители...
Прокрались так, что даже собаку не разбудили. И вот он, вожделенный клад: динамики, трансформаторы, лампы... Набили полные сумки, и тут мой подельник:
— Ой! Я быстро...
— Витя!!! Твоюжмать!!!
Бумаги не оказалось. В потёмках он оторвал что-то мягкое и подтёрся.
Вылезали, разбудили огромного кобеля. С грохотом, с ошалелыми глазами, сметая всё на своём пути ломанулись, не теряя драгоценностей.
Уже посреди пути компаньон начал повизгивать от боли в жопе, а перед моим домом уже выть со слезами. То была стекловата! Благо, речка рядом, на берегу которой битый час, под дивными звёздами июля я караулил его «дезактивацию», а лягушачий концерт, плеск вёсел и тихие матюки рыбаков лишь дополняли картину...
В огородах на речке выросла вышка для прыжков в воду, три и шесть метров, и мы лет с пяти уже смело сигали и «головкой», и «бомбочкой» с заветной верхней, и попробуй, зассы! Завезли песок, поставили «грибочки». Под ними взрослые пацаны виртуозно босыми ногами набивали «лянгу», зажимали «чувих» и пели под гитары «16 тонн»
Село ширилось по обе стороны Сандаты, и от берега к берегу лёг пешеходный мостик. Небрежно брошенный настил из досок родил у нас, мелких шалопаев, новое занятие: подсекать снизу за идущими бабами... Сам мостик был железный. Между перилами и полом проходила средняя перекладина из прута, которую во время прыжков использовали, как ступеньку.
Все, кроме Витька. Он перелазил через всё это и прыгал ногами с «пола», и ничто на него не действовало. До момента.
— Витёк, вон Ленка идёт с подругой! Давай прыгнем, покажи себя!
Он, конечно же, привычно оседлал перилла...
— Витя!!! Куда??? Сверху! Головкой! Давай! Давай быстрей! Вместе, на счёт три!
(А вообще, я, скотина, и не собирался прыгать, а хотел с ней перетереть насчёт предстоящего вечера)
— Давай!
(Он в ужасе и смятении...)
— Да ты — пацан, или кто?! Вот она!!! Раззз! (нога на средней перекладине) Два... (стали на верх и бросили руки) Трриии! Прыгаем!... и ставлю ногу обратно на мостик... А Витя, уже параллельно воде, выворачивает дикие глаза отчаянья, которые выныривают из закоулков моей памяти уже почти пятьдесят лет:
— НА-Э-БААА-ЛИИИ!!!!
В полёте, как кот, изогнулся и схватился рукой за поручень... Бааа-баах! Бьётся боком о мостик, отлетает, хватается обеими руками... Бааа-бах!!!- животом обо все эти уголки... Сссюююрп... тело ушло в воду...
Подходит Ленка:
— А что это с ним?
— Как что?? Не видишь, пацан старается! Ради тебя прыгнул! (а самому стыдно, п-ц!)
...из воды пошли мелкие пузырьки... и нет, не Витёк, не тело, а начавший орать ещё под водой рот... "Сцилла и Харибда«,- промелькнуло в голове. Ленка ретировалась... Ободранному герою я чем-то пытался помочь, а он искал одно: чем бы меня пере@бать, и чтобы насмерть...
А потом Витёк после техникума внезапно для нас пошёл в десант и остался на сверхсрочную. В разных «точках» побывал. И всё опять-таки у него ровно и правильно: жена, дерево, дом, дети и президент.
Но опять же, то был
о потом... Чудны дела Твои, хоспади
2.
Сквозит, метёт по неоцифрованной памяти щедрая на снег зима 70-го, пахнет прелью камыша из свежей лунки, замёрзшими окунями и дымом из труб затерянных в сугробах хат...
На высоких и на три размера больше ноги «полуканадах», (и на том спасибо старшему брату!) третьеклассник пытается ехать по замёрзшей речке. До Ерохи ещё где-то километр, там — хоккей. Помогает устоять на коньках тяжеленная клюшка из сырой яблони, толщиной в изгибе с бычий писюн (увиденный шок минувшего лета)
А вот и друзья. У кого — «дутыши», у кого — «снегурки», бельевыми верёвками замысловато привязанные к валенкам. Еле балансируем, но пытаемся не забыть про «шайбу»- всю перекоцанную баночку из-под гуталина, найденную в развалинах старого Сельмага.
В разгар игры появился Миша-Крыса, живший по соседству Ерохи, на четыре года старше, без коньков, в валенках. И начал «шутить»: ставить подножки. Один упал, второй... Друг Серёга, он был намного крепче и крупнее меня, разбивает об лёд нос, плачет. Негодую за друга. Нераздумывая, клюшка в замахе аж за спиной... и со всей дури Мише по башке...
Такой орущей страшной рожи я в жизни не видел!... Бросил клюшку, через Ерохин двор, и километр на коньках... Не по льду, по асфальту как-то надёжнее! Было очень жарко, сердце в горле, ног не чуял. Всё чудилось: Крыса за спиной...
На следующий день — школа. Я бегом к троюродному брату, в 10-й класс.
Выдал всё,, как на духу и обрёл протекцию после подзатыльника. А Миши нет...
После школы собираюсь на речку. Мама:
— Ты бы не ходил, там вчера какие-то дураки мальчику клюшкой голову пробили...
Больше, чем через неделю появился Миша с выстриженными волосами и забинтованной головой. Обещал убить, но как-то пронесло...
3.
Бобины с недосягаемой даже советской эстрадой, на рыжей плёнке Тип 6, а то и тип 2, клеенные лаком для ногтей. Ламповый трёхмоторный магнитофон Днiпро у соседа в 1967 году, на котором он ещё и «шарманил» на средних волнах — недосягаемая роскошь...
Зато мы с батей в год по нескольку раз выбирались в Ростов!
С матерью — тоска: сидят, триндят изо дня в день, а ты ходишь весь в ностальгии по друзьям и речке. Местные всем видом показывают, что ты — тусклый, неинтересный «плужок», а навязываться кому-то — с детства было в падлу. Нюхаешь псину в узком дворике, колупаешь на окнах замазку и мечтаешь о скорейшем возвращении.
С батей — праздник, да. Выставки, музеи, магазины и кино.
Раз даже, просто так, экспромтом, на три дня слетали в Киев! Деньги тратятся без вопроса «зачем» и «ого, сколько». А кино бывало по четыре в день!
Парк Горького, сладкая вата, газировка, недосягаемое в селе эскимо. Изящнейший фонтан «Журавли» из литого чугуна. Широкоформатный кинотеатр Россия...
И — ды-дыщщ! — на лысую с чубчиком черепушку октябрёнка... ФАНТОМАС!!!
Домой приехал другим. Выпас, что в сельском тире не закрыто окно. Взрослый не пролезет, но... Из весёлой семьи, где трое детей от разных отцов, семилетний сын педагогов сколотил подельников, соответственно на год младше и на год старше...
В девять вечера меня уже укладывали спать. С утра, после получасовой гимнастики, два часа занятий рисованием, обед — по часам, чтение... Всё расписано. Маман и папа на работе, бабушка прикорнула. Я — стрелой к Игорю с Юркой. Средь тягучего зноя июньского дня и залезли. Добычей, кроме винтовок, были новые кожаные мячи и билеты ДОСААФ, на которых была поставлена виза: Fantomas. Там же, в тире они были торжественно вручены «телохранителям». Подписывал — сломал карандаш. Нашёл ножик, затачивал карандаш, порезал палец, и один такой билетик, как учили в фильме, с автографом, был оставлен на столе. Затем к подписи приложил отпечаток с кровью...
Как нас никто не спалил, а идти километр с лишком, непонятно.
И месяца не прошло,— повестка в район, к следователю. «Конверсия», слёзы с покаянными соплями и вытянутые лица святых родителей, когда беспутный отрок достал две воздушки из-под камышовой крыши сарая...
А друг детства Рыба пришёл с пилоткой, куда я высыпал украденные пульки. Кто-то уже тогда его «уполномочил», но я в тот момент ничего не понял...
Вечером по единственному каналу шёл долгожданный ’Щит и меч«, а вор, с синей жопой, в углу ковырял побелку на веранде...
Недавно разговорились с приятелем детства, но постарше. У него другие воспоминания от Фантомаса:
— Вам же всем давали родители по пятнадцать, а то и по двадцать копеек каждый день, а мне батя давал пятнадцать, и на неделю...
Село гудит: толпы в кассах на Фантомаса, а я стою и плачу. Подходит твой батя: «Вовка, кто тебя обидел?»
Рассказал. А он мне даёт пятьдесят копеек, улыбается: «Иди!»
Радости не было предела! Дома взахлёб рассказал о такой удаче... Получил традиционного ремня, дали деньги, чтобы отдал долг. Приношу, а Александр Андреевич смеётся: «Не мелочись! Пойди, лучше себе вкусного чего купи!» А у нас в сельмаге сливы продавались. Огромные! Медовые! Я так... мечтал! Набрал полную авоську, жрал и наслаждался! Потом, правда, два дня дристал, но это фигня по сравнению с
тем счастьем!...
4.
Пёстрой лентой кружатся слайды лет, медленные кадры, длиною в жизнь.
В село приехали специалисты с оборудованием, бурили скважины, искали то ли газ, то ли ещё что.
Песни на танцах резко поменяли репертуар. На смену угукающему «Синему инею» и заунывному «Дельфинёнку» пришли «Машинист» Шокинг Блу, битловский «Лет ит би» , конечно же «Шизгара». «Пэйнт ин блэк» мы потом уже услышали на «вражьих голосах» от Роллингов, а тогда её пел полубог с хайрами ниже лопаток и клетчатых клешах на 40, в штанинах которых мерцали лампочки от фонарика.
Он работал на буровой вышке. Мы так и называли её — «Песня бурильщика»..
Всплывает кадр одного неожиданного опыта.
Наконец-то потеплел долгожданный апрель. Мы вывели из пыльных сараев своих резвых саврасок- велосипеды. Вечер. С Ерохой нарезаем круги по асфальту Центра и по аллеям парка. Ничего ещё не цветёт, поэтому ноздри щекочет только свежесть, изредка перемежаемая нотками советского вермута и колбасы от редких отдыхающих на лавочках.
Появился Калудец на каком-то запущеном, как и он сам, велике, примерно наш ровесник, класс 9-10, не помню и имени. Мы стали дурковать: сбивать его, ржать и обзываться...
Вкралось небольшое НО, которое мы узнали опосля: В отличие от нас, недорослей, он уже покрывал одну очень колоритную самку, которая на шесть лет была старше нас, ходила в штанах, кепке, материлась покруче мужиков, курила, бухала и ловила рыбу... Но то всё фигня. Дралась она так, что её боялись и мужики, не говоря о таких щеглах, как мы.
Нина ЧИта налетела внезапно. За минуту она устроила такой Перл — Харбор, что пёрло нас и на следующий день.
Я помню эти болтающиеся сиськи под рубашкой, которые лишь случайно смог зацепить беспомощными руками, ибо из района этих сисек мне, под матюки, летели в морду быстрые, мощные и точные удары: в нос, по глазам, в подбородок... А потом, пока мы стояли под колонкой, охлаждая расквашенные носы, с удивлением отметили, что «искры из глаз» — оказывается, совсем не книжный оборот, а суровая реальность.
Плюс у этого опыта тоже был: осознание того, КАК надо драться, и что получить по морде, даже сильно, это — ничего страшного!
Ластик времени подчищает многие события и жизни без сантиментов. Кто и что побледнее, стирается быстро, а яркие, хоть и блёкнут, но не сдаются и память услужливо ретуширует их образы:
Краснощёкий крепкий дед Кириллович, с бархатным голосом актёра Жарова, снабжавший меня «хромыми гвоздями», которые я с великим усердием выпрямлял, осваивая молоток... Его коренастый сосед Дорофеевич, в войну горевший в танке, яростный рыбак и матершинник, наводящий на нас, пацанов благоговейный ужас со своей, как пушка, негнущейся ногой... А спившийся в хлам кавалер орденов Слава одноногий Николай со своим единственным верным другом- дворнягой по имени Мопс? Пьяный, полулёжа на лавочке в парке, он нам рассказывал всю некнижную жуть войны... Был один мужик без правой руки, а левая, простреленная в локте, просто болталась крючком. И шутник, и отвязный буян был. Спилась, тихонько растворилась неразлучная парочка: Дед Сопляк и Баба Фрося, трясущиеся, как медузы, под наши улюлюканья проплывающие призраками по улицам села...
Контркультура была всегда, просто менялись образы: тогда это были «неправильные», не такие, как надо герои, опалённые войной, но не мелькавшие на парадах и митингах. Их дети, дети войны не походили на тех, проезжающих на бедарках и «Победах», устало кивающих на приветствия, и, паря армянским коньячком, толкавших с трибун красную ахинею по праздникам. Нет. Они пахали, пили, горевали и веселились, живя своей тихой жизнью.
Мой отец, в силу возраста и здоровья захвативший всего около полугода войны, после Академии художеств в Ленинграде, презрев все «фонды» и тусню, при распределении ткнул на карте пальцем в село с речкой, и всю жизнь проработал в школе, воспитав не одного именитого художника. Да и просто Человека. Пацаны с «неудом», со справкой вместо аттестата, при встрече хотели пожать руку тому, для кого не было разницы, чей ты, отличник, или двоечник.
Когда мама засуетилась насчёт получения льгот для ветеранов, он чуть не выбросил свой военный в уборную:
— Не позорься! Нам что, не хватает?
Такими же были Настоящими Человеками наш физрук, историк, физик, врач, когда-то удалявший мне гланды...
Моим гуру, к небольшой досаде отца, стал его друг, развернувший вектор моего неокрепшего мозга от живописи к технике. (Рисование в то время заметно проигрывало цветомузыке в завоевании желанной популярности. «Шерше ля фам», всё-таки!
Сказать, что он был телерадиомастер — ничего не сказать. Он не ездил, летал по колдобинам села и района на своём «Ковровце», разрываясь между пчёлами, инкубатором, сигнализацией в магазинах и ещё чёрт знает чем, выкраивая время и на нас, вникавших в радио...
А помнишь, дядя Володя, как когда-то в семидесятых, в районной газете, опубликовали моё сочинение о тебе? Батя посоветовал...
Качает весенний ветерок у маленького серого памятника искусственные подсолнухи.
— Привет, па.. Ну вот мы опять с мамой у тебя. Да, маленький, серый, и крест — голубец, как ты хотел... Знаю, ты не веришь во всю эту загробную хрень... Да и слово «хрень» не приветствовал... бы... Сколько ты написал одних только подсолнухов? А картин с нашей речкой вообще не сосчитать, осевших в коллекциях от нашего села до призрачного Йемена. Теперь везде с твоей подачи знают, кто она такая, Большая Сандата...
Пойду, пройдусь — поздороваюсь, побуду немного и с Ними, с твоей нынешней компанией. У вас даже на камне по-прежнему живые глаза...
© ПRO 05"2021
