Сто лет

Моя мать и старшая сестра делая вид что любят меня на самом деле презрительно считали говняшкой и подспудно желали чтобы я как можно быстрее спился и помер, что я и выполнял считая своим долгом полное сыновье послушание. Обе эти женщины не знали меня совершенно, не пытались понять, не ведали каков он, мой внутренний мир, относились чисто потребительски с самого рождения моего, примечая во мне лишь некоего символического тельца которого придется таки вырастить на подножном корму, а потом сдать на мясо живым весом, чтоб хоть как-то компенсировать затраты. Жутко осознавать, но как самостоятельная человеческая единица я откровенно мешал их жизненным поползновениям, путался под ногами, создавал проблемы самим фактом своего существования и особенно надоедал растущими потребностями которые следовало удовлетворять хотя бы в минимальной степени, чтобы не прослыть родителями-садистами, т. е. в родственном плане я был совершенно не нужен, выглядел убыточным активом, который жаль выбросить и носить сложно как пресловутый чемодан без ручки. Я подрастал не имея и капли понятия относительно своего будущего и лишь по твердому убеждению школьных учителей нацелился поступать в ВУЗ, что для моей матери было настоящим ударом: она тайно досадовала и считала что в институте я буду целых пять лет проедать семейные ресурсы вместо того чтобы приносить материальную пользу вкалывая на заводском конвейере, потому что воспринимала меня лишь в качестве подрастающей и несомненной замены моего пропащего отца, ведь и она сама, и моя старшая сестра на дворовом сленге именовались разведенками с прицепом. Одним из прицепов был я и до сих пор не понимаю проявлений сочувствия, так что не пытайся меня обнять.

Чистяков умолк, с трудом дотянулся до пачки Житана затерявшейся где-то под раздвинутым диваном, но сигарету вытащить не удалось: кисть и особенно кончики пальцев казались чужими, как это бывает когда отлежишь руку. Ирка молчала. Дико вращая зрачками она делала вид ей страшно интересно выслушивать сопливые признания пацана который полчаса назад отодрал ее как шлюху сразу же после распития пузыря Амаретто и теперь вешает лапшу на уши вместо того, чтобы трахнуть еще раз, но уже в качестве своей девушки. Соски ее подростковых грудей были направлены строго в потолок. Чистяков покосился на это чудо, вздохнул и тоже молча, по-домашнему без прелюдий, навалился на тщедушное тельце давалки, которая только пискнула когда он вогнал член прямо в узкую глубину ее сладких потрохов, да еще и мстительно поддернул головкой изнутри вверх так, что казалось пупок ее вот-вот развяжется выдавленный наружу силой его вожделения. Через сорок минут жесткого секса Ира выпростала свою мордочку из-под измятой подушки и сдувая с губы прилипшее пуховое перышко брякнула первое что пришло на ум: — Сто лет меня так не ебли....