Новый год!

Новый год! Это самый волшебный и самый доходный праздник. Ярмарки зазывают распродажами, скидками, уценками, бонусами, быстрыми кредитами. Кругом манящий запах свежемолотого кофе и горячего хлеба, влекущий нас к горящим витринам. А новогодние елки, увешанные купюрами? А корпоративы, отлитые в золото? Да я и сама не теряюсь. Пусть я не певица, не актриса, не ведущая концертов, а простая малярша. Но Новый год и для меня время самых дорогих срочных ремонтов. Работы так много, что половине отказываю сразу, ну не разорваться же.

А людям хочется войти в Новый год в новых сияющих интерьерах. И летаю я по бескрайним квадратным метрам на своей двукрылой стремянке то с обоями, то с краской, то с клеем для плитки. Иногда так заработаюсь, что приземляюсь за собственный новогодний стол за десять минут до курантов. С мокрыми после душа волосами и колотящимся сердцем, едва успевая проводить хрустальным лафитником старый год.

Живу я одна, готовить некому, да и некогда. Салатики, красная рыба, мясная нарезка, зелень, багет и вино. И мороженое в ведерке.

Сидеть одной за столом нетрудно. Я этому научилась. Главное — не прислушиваться к праздничному шуму гостей за стенкой, не прилипать к окну, разглядывая гуляющие шумные компании, не вспоминать старые новогодние застолья. Никаких ярких нарядов и косметики. Никаких каблуков и парфюма. Телефон отключить, в ноутбук не заглядывать, поесть, выпить, пощелкать пультом по каналам, помыть посуду и спать.

С Новым годом!

Утром ранний подъем, десять упражнений на растяжку, душ, кофе и снова на работу. Кстати, успешные фирмы частенько используют новогодние каникулы для рефреша офисов. Это рационально. Ремонт не мешает сотрудникам, а сотрудники ремонту.

Сегодня мне в древний переулок столичного центра. Богатая локация, похожая на неоновый термитник.

Как-то я смотрела передачу про Сингапур. Земли у них мало, поэтому дома строят ярусами, то есть горожане не спускаются на землю, а всю жизнь проводят на высоте. По ярусам ездят машины, на перекрестках горят светофоры, работают магазины и аптеки, бегут на обед люди из офисов, дети ходят в школу, в ветвях деревьев свистят птицы, только корни деревьев растут не на земле, а в подвешенных контейнерах с плодородной смесью.

Наши старомосковские переулки на пути к Сингапуру. Они перенасыщены пристройками, ползущими вверх всё новыми и новыми уровнями. Но сегодня я выспалась, я нахожусь в прекрасном настроении, поэтому не ворчу, а улыбаюсь миру, только что встретившему Новый год.

Фирма, которая мне нужна, подавляет обилием архитектурной роскоши. Это не липовый винтаж, это старинный дом. Его гранитный фасад украшен альковами с рыцарями, полновесной колоннадой и парадными десюдепортами с золотыми гербами.

Я открываю тяжелую дверь с медными ручками, прохожу несколько постов охраны. Охранникам небезразлична моя легкая шубка, распахивающаяся на правду короткой юбки и быстрых ног в сапожках.

Слегка дергаю себя за кокетливый локон (с утра успела накрутиться) и строго приказываю стать серьезней. Я на работе, а значит, все шуточки подождут до конца новогодних каникул. И уж тогда-то я с наслаждением забреду в какой-нибудь клубный ресторан, а уж там... Но додумать не успеваю, потому что добралась до нужного кабинета. Директорский кабинет в «английском стиле». Классика с обилием дорогого натурального дерева, штор с двухслойным ламбрекеном и действующим камином. Моя работа ограничивалась выбором и оклейкой обоев.

В приёмной, прямо на подоконнике, сидел джентльмен на миллион евро, чем-то похожий на актёра Мадса Миккельсена.

— Наконец-то, — недовольно сказал Мадс Миккельсен. Он курил, рассеянно щурясь в айфон.

— Вы сказали быть к девяти. Сейчас девять.

— Если бы не твой оценивающий взгляд, — внезапно заявил Миккельсен, — я бы не поверил, что ты малярша.

— А что не так со взглядом? — я не стала цепляться к обращению на «ты».

— Твой взгляд оценивает расстояние, — сказал Миккельсен, — равное длине твоей руки, то есть расстояние до стены, которую ты красишь. Всё, что ближе или дальше этой стены, ты не замечаешь.

— Пусть так, — я оглянулась, — а где можно переодеться?

— Можно здесь. А можно в переговорной. Там никого. По коридору, первая дверь направо.

Первая дверь направо была снята с петель и стояла рядом с пустым проемом. Комната за проемом была без мебели, укрыться было негде. Я вернулась к Миккельсену.

— Там нет двери, — сказала я.

— Я знаю, — сказал Миккельсен и мазнул пальцем по айфону. — А зачем тебе дверь?

— Я бы хотела переодеться, — напомнила я.

— Дверь не поможет, — сказал Миккельсен, — все наши помещения просматриваются камерами наблюдения.

— А туалет?

— Не знаю, — пожал плечами Миккельсен, — у меня личный санузел. Я же хозяин.

— Пустите меня туда на минутку?

— Валяй, — Миккельсен снова уткнулся в айфон.

Личный санузел хозяина выглядел совершенно обыденно. Если не считать огромного кафельного панно с портретом голого босса напротив душевой кабины. Я не удержалась и посмотрела на нижнюю часть панно. На причинном месте висело большое банное полотенце.

— Мне тут фотки сбросили, — сказал Миккельсен, когда я снова появилась в приёмной, — со вчерашнего новогоднего корпоратива. Такое натуральное свинство! Хочешь поржать?

— Давайте взглянем на образцы обоев, — я достала папку с файлами, — для кабинета в «английском стиле» рекомендую посмотреть на растительный...

— Погоди, башка же трещит, — сказал Миккельсен. Он отшвырнул айфон и стал ходить по приёмной, сжимая голову руками. Пальцы отягощали перстни. — Я сейчас.

Миккельсен вышел из приёмной, а когда вернулся, то волок за собой огромную бутыль «Джонни Уокера» на медных колесиках.

— С утра прикладываюсь, — сказал Миккельсен. — Будешь?

Бутыль была изрядно начата.

— Нет, — сказала я, — пойду работать.

Миккельсен набрал виски, выпил. Потом закурил и брякнулся на кожаный диван.

— Чего ты ждешь? — сказал он. — Садись рядом на расстоянии вытянутой руки, иначе ты меня не увидишь.

Я села напротив дивана в кресло.

— Тебя как зовут?

— Вера.

— Я так и думал. Так вот, Вера, вчера у нас был корпоратив. Это была чудная новогодняя ночь, ёлка огнями переливается, отражаясь в серебре сервировки девятьсот двадцать пятой пробы, белого фарфора и хрусталя, — Миккельсен снова выпил, — и вся моя бухгалтерия в полном составе танцует на столе буги-вуги. Вообрази!

Я промолчала.

— И все эти важные тётки не могли отказаться, — усмехнулся Миккельсен, — меня нельзя ослушаться.

— Это не моё дело, я должна работать.

— С твоей работой всё понятно, — сказал Миккельсен и похлопал себя по груди, — а что у тебя в душе?

— А что у меня в душе? — спросила я, чтобы не искать ответа.

— То же, что и у всех, — сказал Миккельсен и выпил.

— А все — это кто?

— Да все, Вера! Все! И ты, и я. Погляди, как перед тобой развалилась обычная свинья в лакированных штиблетах. Да ты и сама, Вера, хрюшка Пеппа с краской и кисточками. Пеппа рисует солнце, Сьюзи — облака, а Денни — зелёную траву. Любишь этот мультик, Пеппа?

— Не хамите.

— И не думал, — вяло усмехнулся Миккельсен, — мы же все скоты, нам всё можно. Можно прыгать на столах, можно купаться в пино нуар по пятьсот баксов за бутылку, можно переспать с секретаршей под новогодней елкой. Погляди же на эти фото, Пеппа, мы все свинские свиньи.

Я покосилась на бутыль с виски. Она выглядела бездонной. День пропадал, как невыбранный из миксера раствор.

Миккельсен снова выпил.

— Пожалуй, пойду домой, — я встала с кресла.

— Иди, а я напишу заявление, — сказал Миккельсен, — что ты украла у меня золотые часы. Вот эти.

Он поднял рукав пиджака. Блеснуло золото.

— А свидетели есть? — поинтересовалась я.

Миккельсен только рассмеялся. Действительно, какая проблема найти свидетелей? Те же охранники скажут что угодно. За такие-то зарплаты и не соврать?

— Чего вы от меня хотите? — спросила я.

— Ничего, — сказал Миккельсен, — просто согласись со мной, что мир населяют скоты.

— Нет.

— Тебе очень хочется казаться правильной, Вера! Но не старайся, — сказал Миккельсен, — я всё про тебя знаю.

— Навели справки на работе?

— Да брось ты, — Миккельсен основательно приложился к виски. — Ты провинциалка, в институт не попала. Домой не вернулась, пошла в строительное училище. На летней практике познакомилась с москвичом — прорабом, затащила его в постель. Так ведь?

— Нет, совсем не так, — сказала я. — Я его любила.

— Постель закончилась беременностью, — пропустил мои слова Миккельсен, — но москвич не поверил, что ребенок от него. Вот такой ревнивый дурак. Вы поссорились и расстались. Ты сильно переживала расставание и нагружала себя разными подработками. Дело закончилось производственной травмой и гибелью неродившегося ребенка. А знаешь, что было с прорабом дальше?

— Знаю, он усердно работал и выбился в большие начальники, — сказала я, — и теперь он хозяин вот этой самой фирмы. Сидит прямо передо мной, пьёт виски и мешает мне работать.

— И до сих пор не верит, что это был его ребенок, — Миккельсен закурил, — ведь не его ребёнок, правда?

— Я уже отвечала тебе на этот вопрос, — сказала я, — больше не буду.

— Хорошо, давай выпьем и простим друг другу ошибки юности, — Миккельсен потянулся к бутылке.

— А мне нечего прощать, — сказала я. — Я люблю своё прошлое.

— То есть ты им довольна? — спросил Миккельсен. — И ничего не хочешь изменить?

— Ты заботишься обо мне или о себе?

— О нас обоих, — сказал Миккельсен. — Наша мистическая встреча сегодня не могла быть случайной, согласись?

— Соглашусь, — сказала я, — потому что мне звонили с твоей фирмы и сказали, чтобы я приехала первого января. Приезжаю, а тут ты виски пьёшь.

— Пью, — устало согласился Миккельсен, — потому что так проще ощутить себя свиньёй. По правде говоря, Вера, я тебя ждал много лет. Не знаю зачем. А может, мне казалось, что я тебя ждал. И тоже не знаю зачем.

— А теперь знаешь зачем?

— Знаю, — Миккельсен протянул чёрную пластиковую карту с золотым теснением, — это тебе, корпоративная, трать сколько хочешь.

— Мне? За что? — не поняла я.

— За оклейку обоев, — сказал Миккельсен, — с растительным рисунком.

— Я ничего не оклеивала, — сказала я, — и не шпатлевала. И не собираюсь.

— Брось, просто я хочу сделать тебе новогодний подарок, — сказал Миккельсен, выжидающе постукивая картой о стол, — за все пропущенные тобой новогодние праздники. 

— Если можешь, не заставляй больше свою бухгалтерию танцевать на столе, — сказала я. — Это зачтётся как подарок?

— Зачтётся, — Миккельсен отложил карту в сторону. — Вера, назови меня, пожалуйста, по имени. Я Виталий, если забыла?

— Я ничего не забыла, — сказала я, выныривая из рабочего комбинезона. И слегка виляя попой, влезла в узкую юбку. Миккельсен сидел и молча смотрел на мои виляния. Ну и пусть.

Потом я натянула сапожки, накинула шубку и ушла, истово поклявшись себе больше никогда не работать на Новый год. Ведь ни зашпатлевать, ни оклеить старое невозможно, оно никогда не станет новым, каких бы денег это ни сулило.