Мисс Хэвишем. 2

Нужно сказать, что глаз у Буськи был острее некуда и людскую сущность она видела также ясно, как я сейчас вижу свою красиво-наряженную ёлку (тут бы мне и перейти к мисс Хэвишем, очень уж удобная ниточка к ней ведёт, но неохотно (очень уж хочется плавно связать мою новогоднюю ёлку и ту, искусственную, стоявшую в окне второго этажа «железнодорожного» дома) признаюсь, мне нужно ещё кое-то рассказать о Буське и её маме; я же предупреждала, что буду «скакать» по повествованию, помните?). «Быть тебе, Буся, следователем по особо важным делам!» — часто смеялась моя мама, когда подруга замечала мелкую деталь и делала из неё «слоновьи», но, что самое интересное, верные выводы. «Шерлок Холмс! Так тебя следует называть!» — поддерживал маму мой папа и ехидно спрашивал, не подрабатывает ли Буська частным детективом. А если и так, сколько берёт за раскрытое дело. «Полное собрание сочинений Диккенса!» — тут же выпаливала Буська и жадно поджимала губы. Почему именно этот писатель так впечатлил её? Почему его романы она читала и перечитывала снова и снова, а потом могла разговаривать со мной исключительно цитатами из них, говоря, что Диккенс знал верное слово для каждого жизненного момента? Сама Буська говорит, что когда она увидела, как мы выгружаем из грузовика стопки книг, произошло чудо: она сразу же обратила внимание на тёмно-зелёные тома. Они притянули её глаз, читательское чутьё и интуицию, а когда Буськина мама презрительно сказала: «Фу! Книжек-то навезли! Раззявы!», ненависть чернее чёрного всколыхнулась в Буськиной душе. Позже она винила себя за тот всплеск эмоций, говоря, что вполне возможно, он и явился тем самым мелким камешком, который, падая, увлекает за собой смертельный камнепад. Я сомневаюсь в этом, хотя всё может быть. Впрочем, я снова перепрыгнула к событиям, до которых ещё многое нужно успеть рассказать.

   Как вы уже поняли, Буськина мама к читательскому рвению дочери относилась крайне отрицательно. «Чего они дают, книжки-то? Только глаза портишь! Можно ведь делом заняться! Вон, как соседка со второго этажа, блаженная эта баба, чуть ли не сумасшедшая! Сидит у окошка, вышивает, а денежки-то кап-кап-кап! Надомницам, говорят, хорошо платят! Вот ты и училась бы ремеслу! Чтобы в старости и самой икорку (да не кабачковую, не строй из себя дурочку!) с маслицем на хлебушек намазывать, и мамку с батькой радовать!» — так часто говорила Буськина мама, у которой, по утверждению уже моей мамы, с головой было не всё в порядке. Нет, не думаю. Просто наши с Буськой семьи слишком различались, потому и не понимали друг друга. Надо сказать, что один случай немного примирил Буську с её мамой. После этого Буськина мать и к моей стала мягче относиться, даже подарила нам на 8 Марта польский карандаш для глаз и польскую же губную помаду. Царское поздравление по тем временам! Помню свой необузданный восторг, когда я впервые оттенила свои глаза ярко-голубым перламутром, а губы накрасила бледно-розовым. Но я снова отвлеклась. В общем, как-то раз, когда Буська свалилась с гриппом, она упросила мать сходить в библиотеку, чтобы обменять книги. Мамка долго отбрехивалась, говоря, пусть Буська лучше телевизор посмотрит или поучится вышивать (заработанные надомническим трудом деньги не давали покоя), но подруга мать переупрямила и та, вздыхая, поплелась в нашу библиотеку, в которой, конечно же, прекрасно знали и Буську, и меня, и моих родителей. «Вы Катенькина мама?» — обрадовалась Нина Алексеевна, знавшая и любившая всех преданных поклонников напечатанных историй. «Очень, очень рада с вами познакомиться! А почему сама Катя не пришла? Что-то случилось?» Узнав, что Буська болеет, Нина Алексеевна засуетилась, убежала в пахнущие мудростью библиотечные закоулки, а потом вернулась и торжественно положила на стойку новые, абсолютно новые, благоухающие краской, книги. «Вот, специально для Катеньки! Вчера только получили! Пусть прочитает и скажет, понравились ли. Мне очень важно знать её мнение!» Буськину маму чуть родимчик не посетил, так она потом рассказала моей маме. «Ишь ты! Специально для Буськи! Из-под прилавка, можно сказать!» — восхищалась мать, для которой всё, извлечённое из некоего тайного хранилища «не для всех», являлось показателем статуса (тогда это слово было не в ходу), то есть важности, особенности и, что самое главное, блата! Пусть этот блат и был всего лишь в маленькой библиотеке, но он был, и Буська в материных глазах сразу стала немножко другим человеком, которым можно и похвастаться. «Вот такенную кипу книжек прочла за неделю!» — важно рассказывала товаркам Буськина мама и разводила руки широко-широко, привирая словно опытный рыбак-лгун. «Да умные какие! Картинок в них почти нет, представляете!»

   Вот так Буська и получила свою читательскую индульгенцию. С тех пор её мать уже не так презрительно отзывалась о книжках и дуралеях, которые спускают на них все деньги. И Буська даже понадеялась, что и её родители смогут оценить красоту печатного слова, но, весьма предсказуемо, этого не произошло.

   Что ж, почти все главные герои заняли свои места на сцене моего рассказа и осталось лишь поведать о мисс Хэвишем и её Упыре.

   Как я и сказала в начале, Буська переживала «Диккенсовский» период и жадно «проглатывала» том за томом полного собрания сочинений этого удивительного, хотя, на мой взгляд, немного однообразного писателя. Я не могла понять, как слишком выпирающая сентиментальность почти всех романов, почти слащавость, не режет глаз таким опытным читателям, как моя мама и Буська и отказывалась безоговорочно восхищаться игрой слов и тонкостью выражений. Кроме того (я тоже об этом говорила) моё сердце было отдано фантастике и жалостливые истории были мне скучны. «Ты просто не доросла до Диккенса», — смеялась моя мама, а мне становилось обидно. Буська, значит, доросла в свои четырнадцать лет, а я, её одногодка, нет! Что я, убогая или недоразвитая? Мама успокаивала меня, говоря, что каждая книга приходит к человеку в нужное ему время. «Значит, тебе сейчас просто необходим твой обожаемый Шекли и не менее обожаемый Саймак», — говорила мама, и я слегка смирялась с положением вещей.

   Так вот, Буська, очарованная викторианской Англией и персонажами, придуманными великим писателем, своим зорким взором быстро нашла среди наших соседей выдуманных Диккенсом персонажей. Жалко, что я не помню их. Лишь мисс Хэвишем — героиня «Больших надежд» осталась в памяти. В романе она была старой девой, брошенной женихом прямо в день свадьбы. Видимо она сильно спятила (точно не помню, мне этот роман никогда не нравился, я прочитала его лишь один раз), поэтому отказалась снимать свадебное платье и убирать большой праздничный торт со стола. Так она и жила, в атмосфере предательства, тоски и тлена, да ещё и какую-то девчушку взяла на воспитание (вот кошмар!). Вы сейчас наверняка удивитесь и спросите, неужели в ХХ веке могла повториться подобная ситуация с явным сумасшествием, тортом и прочем антураже? Не знаю, может быть, но в случае нашего двора, в случае нашей мисс Хэвишем, вся её странность состояла в том, что празднично наряженная ёлка круглый год стояла в окне квартиры (мисс Хэвишем жила на втором этаже и самая большая комната квартиры могла  «похвастаться» эркером с «французскими» окнами, то есть от пола до потолка), потому-то искусственная ёлка невероятной красоты неизменно притягивала взгляд любого человека, зашедшего в наш двор. Когда я в первый раз увидела это великолепие, глазам не поверила (переезжали мы летом), подумала, что спутала какой-нибудь гигантский фикус (но кто когда украшал фикус ёлочными игрушками и гирляндами?) с наряженной ёлкой, но уже на следующий день, когда мы с Буськой разговаривали как давние и очень хорошие друзья, она ввела меня в курс дела. «Загадочная семейка! Она целыми днями сидит в кресле около этой ёлки и вышивает детские шапки, так мама говорит, а она обычно точно знает, кто чем занят. Ёлка эта наряженная красивейшая, необычная! Я разок к ним колядовать ходила, меня в квартиру запустили, и как-то я так исхитрилась, что быстро к ёлке подбежала. Ох, никогда такую не видела! Слов не хватит, чтобы эту прелесть описать! Наверняка импортная!» «И почему же они её зимой не убрали?» «Они её вообще никогда не убирают! Уже года три как!» — почему-то зловещим шёпотом сказала мне Буська. «И никто не помнит, как эту тётку зовут, зато у мужа её есть жуткое прозвище — Упырь!» У меня мурашки по коже забегали. Вот это семейка живёт в первом подъезде! Как бы беды не было с такими соседями! Буська, насладившись моим страхом (видимо я сильно побледнела), разъяснила: «Он обычный человек, машинист, но знаешь, что непонятно и странно? Именно под его электричку бросаются самоубийцы». «Здесь их так много?» — похолодела я, подумав, что нужно всё рассказать родителям и срочно возвращаться в родной город. «Нет, редко. Чаще под колёса попадают те, кто решил срезать дорогу и перебежать рельсы там, где не полагается. Вот иногда их и сбивают поезда и электрички. И догадываешься, кто в это время находится в кабине? Упырь! Иначе его и не назовёшь! Так весь двор говорит. Проклятый он какой-то!» «Наверняка этому есть научное объяснение», — неуверенно предположила я, но Буська согласилась, сказав, что она над этим очень усердно думает, но пока здравые мысли не освещают эту странную закономерность. «Они просто чудные, ни с кем не дружат и не разговаривают. И ёлка эта ещё непонятная!» — закончила знакомство с соседями Буська и мы не вспоминали о них ровно до тех пор, пока подруга с упоением не прочла «Большие надежды». «Это же мисс Хэвишем!» — обрадованная своей проницательной наблюдательностью воскликнула Буська поздней осенью. «Ну точь-в-точь! Сидит рядом с наряженной ёлкой годами и почти не шевелится!» Наверное вам может показаться грубой эта фраза, но на самом деле Буська не желала никого обидеть или оскорбить. Она просто нашла тонкую, почти незаметную связь, сходство между вымышленным персонажем и нашей соседкой. С тех пор наша семья и Буська только так ту женщину и называли — мисс Хэвишем.

   Забавно получается: я потратила столько времени и слов, чтобы обрисовать мизансцену, и вот теперь, когда я готова перейти к описанию самого действа, вынуждена признаться, что оно будет очень коротким, вполне возможно, не стоящем столь длительной подготовки. Но как бы я рассказала о переменах в Буськиной судьбе без всего вышесказанного? Ведь было бы абсолютно непонятно, как и почему моя подруга оказалась в холодном подъезде в 11 вечера 31 декабря 198... года.

   Как я уже говорила, мы прожили в том доме всего лишь год. Сейчас мне кажется, что он тянулся долго, почти бесконечно. Наверное потому, что для меня всё было новым: город, жильё, подруга, школа. Я словно замерла и очнулась лишь тогда, когда родителям дали обещанную квартиру в новом районе, школу мне снова пришлось сменить (не тратить же на дорогу целый час) и, к моему великому сожалению, с Буськой мы стали видеться реже, чем нам обеим хотелось бы. Мы всё также обожали читать, обменивались книгами и новостями, ходили вместе в кино и кафе, и я до сих пор не могу понять, почему я не замечала перемен, мрачных и зловонных перемен, происходивших в Буськиной жизни. Наверняка это произошло потому, что и в моей жизни кое-что изменилось. Как метко говорят, мне попала вожжа под хвост. В новой школе из тихой, «книжной» девочки я быстро превратилась в бунтующего, неуправляемого подростка. Причина была обидно банальна: мне очень понравился один мой одноклассник — хулиган и двоечник. Чтобы обратить на себя его внимание, я начала курить, дерзить учителям и прогуливать уроки. Надо сказать, что я добилась цели и целых два года трепала нервы родителям и учителям, играя в огромную любовь, свободу и отвагу. Именно это всё и не позволило мне заметить, что моя лучшая подруга стала нервной и грустной, что одежда на ней больше не модная и не чистая. Нет, я не оправдываю себя, прекрасно понимая, насколько была эгоистичной. Но... Такова молодость. Она редко смотрит по сторонам. Наблюдательность и сочувствие — удел зрелости. Так происходило со мной, во всяком случае. Но почему мои родители ничего не заподозрили? А Буська редко стала приходить к нам в гости, да им и со мной проблем хватало. Вот так и получилось, что свою беду моя подруга встретила лицом к лицу. Абсолютно одна. Беда была банальна и слегка предсказуема и называлась «пьянство». Буськин папа как-то стремительно покатился вниз, приходя домой уже не слегка пьяным, а упившимся вдрызг. Скандалы и даже побои (у Буськиной мамы была сильная и тяжёлая рука), конечно же, не помогали. Подруга потом мне рассказывала, что всё это было тяжело, неприятно, но выносимо, а вот когда и мать начала искать утешение в сорокаградусном лекарстве, вот тогда жизнь и стала хуже некуда. «Понимаешь, о том, что алкоголик — всего лишь больной человек, которого нужно лечить любовью и лаской, говорят обычно те, кто с этими больными не сталкивался, не жил бок о бок, не видел этого безумия, этой неуёмной жажды в глазах», — грустно рассказывала мне Буська много позже. «Я пыталась говорить с мамой, до сих пор не понимаю, какой дьявол вселился в её душу, ведь раньше она никогда не напивалась. Да, любила пропустить пару рюмок за праздничным столом, но, как ты наверняка помнишь, её больше заботила чистота скатерти, пола и тарелок, а не пьяное состояние, когда кажется, что весь мир в кармане и можно даже взлететь выше неба. Не знаю, что случилось, но они с отцом начали выпивать почти каждый день. И почему-то я их стала страшно раздражать. Ты не представляешь, сколько всего я выслушала! И маме я жизнь испортила, и родиться не имела права, и жить не должна. Что это было? Что за черти мордовали их языки и души? Не сразу всё это произошло, конечно, но вниз они скатились очень быстро». Буська рассказывала об этом, с трудом сдерживая слёзы, а я ревела, не стесняясь и кляла себя на чём свет стоит. Пока я испытывала судьбу и терпение родителей, придумывая себе любовь до гроба, обиды и несчастья, моя подруга хлебнула самого настоящего горя полную чашу и даже больше. «Почему ты мне ничего не рассказала? Или моим родителям?» — всё-таки спросила я. «Зачем? Что бы вы могли сделать? В профком нажаловаться?» — усмехнулась Буська и рассказала, как изменилась её судьба: «Хорошо помню тот Новый год. Мама расщедрилась, дала мне денег, велела купить продукты и приготовить праздничный стол, чтобы всё было как у людей. Родители тогда ещё работали, их ругали, лишали премий, шабашек совсем не стало, но, к счастью, пока не выгоняли, поэтому мы кое-как сводили концы с концами, хотя пропивали они почти всё. Мама все мои красивые вещи вынесла из дома, все вазы и два сервиза, в общем, дома стало грязно и пусто. Зато бутылок у нас было! Я их мыла и сдавала, на то и кормились, ведь закуска градус крадёт, её много не надо. И вот представь: новогодний вечер, праздник, все радуются и волнуются, ожидая волшебства и гостей, а у нас в квартире пьяный шабаш. Набились в кухню какие-то грязные типы, все пьют, орут, курят, не продохнуть. Я заперлась в своей комнате. Страшно мне не было, а вот противно очень даже, мне же потом всё безобразие отмывать. И вот как-то так получилось, что ближе к ночи, вся эта шваль или заснула, или ушла, только мама с папой сидели за столом и вяло ругались. Я вышла на кухню, чтобы хоть что-нибудь поесть и вот тут началось. Почему-то мой вид вывел родителей из себя, мама просто орала, а отец вдруг схватился за нож. Не представляешь как мне стало страшно! Папа, родной, когда-то любящий и добрый, а глаза чужие — мёртвые, злые, жуткие! И видно по этим глазам, что не человек сейчас мой отец, а демон, решивший полакомиться моей жизнью. Мне бы подумать, сообразить, хотя бы одеться! Мне бы времени хоть немного! Но я дико испугалась и выскочила в подъезд в халате и тапочках, взбежала на второй этаж и затаилась. Отец вышел, выругался, но искать меня не стал, лишь крикнул, что домой я могу не возвращаться, ибо я сволочь неблагодарная». «Почему ты к нам не приехала?» — глупо спросила я и тут же поняла, что сморозила. Буська усмехнулась. «В халате и тапочках? Зимой? А за автобус чем платить? Носовым платком? Нет, я решила дождаться, когда они лягут спать, вернуться в квартиру и думать, что делать дальше. Батарея в подъезде грела слабо, мне было холодно, но никакого иного выхода не было. Я села на корточки, прислонилась к батарее и приготовилась к долгому ожиданию. Но вот тут и произошло чудо! Кто выносит мусор в 11 вечера 31 декабря? Есть такие чудики? Нет? Да! Мисс Хэвишем решила избавиться от всего старого и ненужного и вышла из квартиры с мусорным ведром. «Ты простудишься», — спокойно сказала она мне и прошла мимо. Расстроилась ли я? Нет, я была в таком состоянии, таком убитом состоянии, в котором всякая надежда уже угасла. Я не ожидала помощи, но всё равно мне стало горько от того, что я никому на свете не нужна. Страшнейшее осознание, более лютого ужаса не придумать. Я разревелась, но тихонько, бессильно. Хлопнула дверь подъезда и показалась мисс Хэвишем с пустым ведром. «Ты простудишься», — повторила она, наклонилась, взяла меня за руку и легонько потянула. «Пойдём, котлеты стынут». Это было сказано настолько просто и обыденно, что я не выдержала и заревела во всё горло. Мисс Хэвишем деловито спросила, есть ли у меня носовой платок и не собираюсь ли я слечь с ангиной уже завтра. «А если хочешь встретить Новый год прилично и провести его прилично, пойдём к нам», — строго велела мне соседка и почти втащила в свою квартиру».

©Оксана Нарейко