нрзб

Кто будет сегодня смотреть старые фотоальбомы или перечитывать письма. Тем более что под словом «письма» сейчас подразумеваются диалоги в пару строк в мессенджере, да? А те — по-настоящему старые и по-настоящему письма — в потертых конвертах, обратный адрес — город, допустим, Мирный, или Мурманск, или Арзамас, дом, улица, в\ч №, далее нрзб. Бархатные наощупь — от времени и пыли — конверты, расползающиеся, не в фокусе, чернильные новости — никто вас не перечитывал с тех пор, как вы казались важными. Да и тогда всё больше додумывалось. И только теперь, спустя десятилетия, проступили симпатические чернила междустрочий.

Как твои дела?

У меня всё хорошо, вчера  ходили на «Золото Маккены».

Мне присвоили звание ефрейтор, хвалиться конечно нечем, но я всё же тебе сообщаю.

В нашей группе учатся целых два Германа, Машка влюбилась в одного из них и теперь прячется от него как дура.

Здесь сильные морозы, нам выдали тулупы, вот бы забрать их с собой, на гражданку.

Мы ходили на концерт Гребенщикова, теперь и умереть не страшно.

Ты писала про Гребенщикова, расскажи ещё.

Все девчонки шлют тебе привет, Хазинс танцует на «Весне» танец огня!

У меня когда-то был такой стих даже «и пепел моих сигарет – это просто пепел».

Придётся пересдавать теорию вероятности, Малишевская считает, что все девочки пришли учиться сюда, чтобы выйти замуж за физиков!

Это я в наряде, а там, где на фоне всяких приборов — то боевое дежурство.

На фестивальные фильмы билетов не достать — очередь в кассы и стоять часа три, но будем пытаться. Амадея я не пропущу.

Вернусь — буду поступать на журфак наверное, заочно. 

Привет Таньке, скажи, что позвоню ей, а лучше приходите вместе. 

Зря ты согласилась, он мне никогда не нравился, он не такой хороший, как все думают.

А ведь ещё есть дневники времён старших классов, туда нырять и вовсе страшно — такое там умирание от несовершенства мира и его насельников и от любви конечно. И надежды на светлое и яркое до рези в глазах, по-киношному, со всей покадровой пошлостью счастья, явившегося откуда ни возьмись. Надежды на то, что сможешь его притянуть, нашаманить мамиными зелеными румынскими туфлями, надетыми без спросу. И ты идёшь по хрусткому от ледка апрельскому асфальту в ворованных туфлях и без шапки, приближая и весну, и счастье. С каждым шагом. Рискуя охватить потом и за туфли, и за шапку.

После географии Галка сказала, что он теперь ходит с Н., думаю, врёт, потому что Н. его двоюродная сестра.

Сегодня специально прошли мимо его дома, хотела посмотреть на окна, но отвернулась, не смогла.

Всё выяснилось, всё-таки он с Галкой.

Марьяша нас пересаживала опять, сказала — как угодно садитесь, но главное — чтобы девочка с мальчиком, и он сел со мной!

На истории писали друг другу записки на последней странице тетради, Михал Иваныч засёк, вызвал к доске и поставил обоим по единице.

Завтра дискотека, зайдём к Вике, она обещала взять у старшей сестры брасматик и помаду и даст мне свою юбку.

Невозможно это читать, слишком много между строк, но и выбросить — тоже невозможно.

Главное, совершенно ведь забылось, где тот камень, у которого свернула не там. «Через пять лет и два месяца сверните направо, затем прямо триста метров. Вы у цели». Или всё-таки пришла куда надо? Чтобы вспомнить, надо именно туда, в хрупкость ранней весны, со всеми оставшимися от неё записками, фотографиями, острыми запахами и музыкой. Музыкой. Но это никому не под силу, так что пусть останется так далеко, как только возможно, навеки.

А если и вспоминать, то краем, поверхностно, не вникая особенно — пара десятков начальных музыкальных фраз в хронологическом порядке, хочешь — задержись на Michelle, ma belle или лучше на Girl, там, где такой вдох сквозь зубы, в котором весь секс мира — или пробеги от начала к концу дайджестом, попурри, быстрой гаммой жизни. И спрячь это снова — надолго, на много лет. Навсегда.