Я так много слышала рождественских историй

Я так много слышала рождественских историй, что стала вспоминать, а была ли в моей жизни хотя бы одна из них.

Необычных-то историй в моей жизни хватит на комплексную отделочную бригаду. Но вот какая из них самая рождественская?

Рождественские истории случаются зимой, это первое.
Они должны быть со счастливым концом, это второе.
И третье — это запах ёлок, воск свечей, глянец новогодних шаров.

В итоге я поняла, что нет у меня такой истории, которая бы включала в себя все три признака. Чего-нибудь в каждой истории да не хватало. То зимы, то ёлки, то счастливого конца.

И тогда я решила вспомнить историю, в которой вообще не было ни одного признака. Но она рождественская.

В то время я еще не была маляршей. После школы два года отработала в библиотеке, пока библиотекарша не вышла из декрета. А потом получила расчёт и оказалась вольным человеком на пороге лета и новой жизни.

В то лето я себе очень нравилась. Бывают такие моменты в девичьей жизни, когда вдруг ты ощущаешь новую силу, о которой вчера еще и речи не было. Вчерашний мир словно бы изменился. Просто рухнул к твоим ногам. И люди, живущие на обломках этого рухнувшего мира, необычайно счастливы, если, проходя мимо, ты коснешься их случайным взглядом своих невероятных по выразительности глаз. И в миллионах душ навеки пропишутся твоя безупречная походка, загорелые плечи, льняные волосы с небрежной косицей, идеальные, нагретые солнцем бёдра, длинные гладкие икры и лёгкие прелестные ступни.

Я шла по пляжу мелководного Азовского моря, вдыхая жгучую смесь его колдовских испарений. Мне захотелось раствориться в мареве золотого жара, растекавшегося над зеленовато-голубой водой вплоть до линии горизонта, выписанной каллиграфической чёрной тушью. И вот тут...

— Моментальные фотографии с осликом и обезьянкой от Геры, — услышала я приглушённый баритон, подёрнутый паутинкой хрипоты.

Я замерла на границе золотого жара, чуть опалив ресницы и осветлив глаза, невольно создав новый цветовой контраст, дразнящий до дерзости.

На границе моря и суши стоял стройный широкоплечий человек. На загорелой шее красовалось ожерелье из камешков цвета слоновой кости. На ожерелье висел фотоаппарат. Узкая талия и впалый живот были перехвачены красным ремешком, вдетым в шлёвки лёгких льняных штанов. Высоко поддернутые манжеты опоясывали тугие мускулы ног, облизанных морем по сбитые о камни лодыжки. Этот Гера был писаным красавцем.

— А где ослик и обезьянка? — спросила я.

Присущая мне голосовая модуляция подпеклась в испарениях соли и прозвучала грубовато. Но в целом это неплохо, мир простых отношений как раз и должен выглядеть грубоватым. Как фактурная штукатурка, накиданная «шубой».

— Ослик и обезьянка прячутся от жары, — Гера повернулся к морю и громко свистнул.

В море возникли две фигуры, послушно двинувшие к берегу. Ослик и обезьянка. Оба с мокрой шерстью цвета маренго. Ослик блаженно скалился, а обезьянка хмурилась и нервно оглядывалась назад, в открытое море.

— Она очень боится акул, — сказал Гера.

— Какие ещё акулы? — я насмешливо дёрнула плечом, стоя к происходящему вполоборота.

— Белые, самые страшные, — сказал Гера, — моей обезьянке десять лет, восемь из них она ходила на круизном судне. Была любимицей публики. Но однажды, в сильный шторм, она упала в океан. И никто, кроме капитана, этого не заметил. Капитан приказал развернуть судно и идти на поиски обезьянки. Это было запрещено. По инструкции капитан должен был укрыться в ближайшем порту и переждать бурю.

— А он взял и не укрылся, — подтолкнула я сюжет. Мне не нравилось стоять и слушать эту простенькую сказку, как совсем уж маленькая девочка.

— По счастью, шторм постепенно стих, — сказал Гера, не обращая внимания на мою шпильку, — видимость улучшилась. Капитан навёл бинокль на еле заметную в океане точку, которая и оказалась головой обезьянки. А рядом уже кружились плавники акул. И капитан не знал, успеет ли он дойти раньше, чем голодные акулы кинутся на обезьянку.

— А поблизости, совершенно случайно, плавал ослик, — подхватила я интонацию капитана.

— У нас в городе есть живодёр по имени Жора, — сказал Гера, — Жора купил на базаре ослика. На шкуру. А ослик заупрямился идти с Жорой. Тогда Жора взвалил ослика на плечи и потащил на себе. А по дороге решил искупаться. Было жарко. А я ловил бычков и увидел, как Жора тащит ослика.

— И вы спасли ослику шкуру, — я слегка дёрнула себя за косицу, — у вас невероятная фантазия.

— Сегодня тут пусто, — сказал Гера, — не с кем поговорить. А я привык разговаривать. У меня всегда были собеседники, или члены судовой команды, или скучающие пассажиры. Круизник — это многолюдный город.

— Неужели вы были тем благородным капитаном, спасшим обезьянку? — театрально застонала я. — Ну, признайтесь же мне, я вас умоляю!

Боже, какой банальный донжуан. Я просто теряю самоуважение.

— Был, но списали, — Гера посадил обезьянку на плечо, — в аккурат из-за срыва графика. Но если бы я не спас обезьянку, её уже не было бы на свете. И ослика не было бы. Море было бы, и акулы, и живодёр Жора, и мы с вами были бы. А ослика и обезьянки не было бы. А они тоже должны быть.

— Всех не спасти, — сказала я. Не помню, где я слышала эту фразу, но она мне понравилась.

— Я спасу всех, — сказал Гера и снял с шеи фотоаппарат, — может, хотите снимок на память?

Я бы никогда не смогла представить себя в роли героини снимка. С осликом и обезьянкой.

— Нет, спасибо.

— Пожалуйста, — сказал Гера и, размахнувшись, выбросил фотоаппарат в море.

— Зачем? — невольно ахнула я, забыв про манеры. — Зачем вы это сделали?

— Просто он мне больше не нужен, — буднично сказал Гера, — потому что завтра у меня свадьба, женюсь, и наступит новая жизнь.

— Неожиданно вы как-то, — не нашлась я сказать что-то более содержательнее.

— Почему неожиданно? — пожал плечами Гера. — Я её со школы знаю.

— Она какая-то особенная, да? — ржаво проскрипела я.

— Нет, самая обычная девушка, — сказал Гера. — Но меня всё устраивает.

Гера поставил обезьянку в воду:

— Возвращайтесь в море, ребята, тут жарко.

Ослик и обезьянка тихо побрели обратно. Скрылись из виду.

— И что же вы так долго тянули со свадьбой? — я никак не могла уняться. — Если со школы знакомы.

Гера сел по-турецки на песок.

— Да как-то раньше я про это не думал. Мне и одному хорошо было.

— Конечно, одному хорошо, — сказала я, — если человек по натуре бабник.

— Почему бабник? — удивился Гера. — Я ни за кем не бегаю.

— Понятно, значит, бегают за вами.

— Никто за мной не бегает. Поймите, эту девушку постоянно обманывали. Вначале обворовали брачные аферисты. Потом жильё отняли бандиты, а она загремела в бордель. Сумела удрать без паспорта и денег. Ночевала на пляже. Некуда было пойти и негде жить. А я утром люблю купаться. Рано утром, пока вода холодная.

— И вы её тоже спасли? — спросила я, уже зная ответ.

— Завтра свадьба, — сказал Гера, — иначе она пропадёт.

В прочитанных мной за два года библиотечных книжках мужские натуры — отъявленные эгоисты и вруны. А тут ангел с идеальной фигурой, здоровой психикой и высшим капитанским образованием, который собирается жениться не по любви или хотя бы из выгоды, а из жалости.

Я стояла и не знала, что делать. Уходить не хотелось, оставаться не имело смысла.

— Вы когда-нибудь ловили ставриду? — неожиданно спросил Гера. — Очень интересная рыбка. Она ловится на голый крючок.

— В точности как ваши поклонницы, — не удержалась я. — Нет, не имею никакого желания.

— Хорошо, — сказал Гера и взял меня за руку.

У меня вдруг появилась точка опоры, я перестала растворяться в золотом мареве, я стала осязаемой.

Гера вёл меня на невысокую дюну, где стояла спасательная станция.

— Сейчас там никого, — сказал Гера, — спасатели играют в футбол с пляжем авиатехников. Я возьму весла.

Гера открыл дверь и пропустил меня вперёд. Внутри было прохладно и темно. Я прошла и остановилась. Пахло нагретым табаком, листья которого сушились на крыше станции. Гера подошёл совсем неслышно. Обнял меня и уверенно поцеловал.

Я ощутила его губы. Я не возмутилась, не знаю почему. Мы целовались, и у меня возникло чувство полёта. Я вспомнила городской парк, музыку и вышку, на краю которой стояла. Мои ноги были спутаны верёвкой. А внизу было крохотное озеро, в которое я должна была попасть, чтобы не разбиться о землю. Я досчитала до трёх и полетела.

И меня с силой обнял ветер, с такой же силой, как у Геры. И я доверилась ветру, утратив способность кричать и сопротивляться падению. И мне хотелось падать в вечность. И я падала.

А потом путы на ногах выдернули меня из падения. Я отдышалась, пригладила волосы и до вечера стояла у вышки. Смотрела, как следующая счастливая девушка падает в объятия ветра. Вся очередь состояла из счастливых девушек со спутанными ногами.

— Нельзя быть счастливой, — осенило меня, — надо быть несчастной. И тогда Гера будет твой.

Щекочущий аромат табачных листьев придал мне смелости.

— Кстати, — я отстранилась от Геры, — мне тоже нужна помощь. Вы поможете?

— Я помогаю, — сказал Гера. — Ты не хотела ловить ставридку, и мы не ловили, ты хотела целоваться, и мы целовались. Разве нет?

Какая потрясающая по наглости самоуверенность. Жалкий пляжный психолог. Дуры-девки на шею бросаются.

А я не девка. К чёрту путы! Захочу грохнуться башкой о землю — возьму и грохнусь.

Я выскочила на двор. А потом вниз к морю. Темнел мокрый песок. Вдали вились чайки.

Я вошла в воду и побрела к горизонту. Теперь мне действительно придётся утопиться. Я стану русалкой и короткими летними ночами буду петь свои грустные песни, глядя сквозь толщу прозрачной волны на гуляющих по набережной людей.

Я удалялась от берега, и вода становилась холоднее и чище. Я должна была прожить этот день как-то празднично. Но не сумела.

Прощай, белый свет, прощай, тёплый воздух, прощай, далёкий берег.

Я слизываю быстрые слёзы.

И натыкаюсь на стоящего в воде ослика. На ослике сидит обезьянка. Она перебирается ко мне на плечи и обнимает за шею.

— Милые вы мои, — растерянно бормочу я, — я иду топиться.

И тут до нас доносится свист Геры. Ещё один. Ослик поводит ушами и поворачивает к берегу. Обезьянка умоляюще бормочет и дёргает меня за ухо. Она не хочет отставать от ослика. Я вспомнила, что она боится акул. Я иду за осликом.

Дорога обратно кажется длиннее. Я устала и еле передвигаю ноги.

На берегу стоит Гера. Гера молчит, скользя по моей поникшей фигуре насмешливым взглядом.

Ему смешно. Надо было утопиться.

Я опускаюсь на песок, Гера садится рядом.

— В этом море нельзя утопиться, — говорит Гера, — тут мелко.

— Но за свою девушку вы переживали, — замечаю я, — даже жениться решили, чтобы не утопилась.

— Не было никакой девушки, — сказал Гера, — выдумал я её. Но если бы была, я бы обязательно женился.

— Как это не было? — от неожиданности я поднялась на ноги.

— Очень просто, — пожал плечами Гера, — не было и всё. Но если тебе будет очень плохо, то ты приезжай. Я женюсь на тебе. Но только если очень плохо, поняла?

— А если никакой свадьбы не будет, — с подозрением спрашиваю я, — зачем выбросили камеру?

— Климат у нас морской, железо быстро разъедает, — ответил Гера, — труха уже, короче. И вообще, я не фотограф, я капитан. И мне уже обещали судно, не круизник, конечно, но это не важно.

— А зверюшек куда денете? — спросила я.

— Как жили, так и будут жить на спасательной станции, — сказал Гера, — пока я тут начальник, а потом дождусь смены и передам из рук в руки. И буду навещать, когда приду из рейса.

— Я пошла, — сказала я, — а вы так и не спросили, как меня зовут. И не надо.

— И не надо, — согласился Гера, — приедешь — спрошу.

— А зовут меня Верой, — я показала ему язык и пошла к выходу, — можете сразу забыть.

Ослик и обезьянка смотрели мне вслед. И Гера смотрел. А может, и не смотрел, я же не оборачивалась.

Прошло много лет. Я уже давно малярша со стажем. Живу одна. Мне нравится моя жизнь. Хотя иногда мне хочется к Гере. Но он предупредил, что у меня всё должно быть плохо. А у меня всё хорошо. Поэтому я никогда к нему не приеду.

Но дело даже не в этом. Я никогда не приеду, даже если у меня всё рухнет. Даже если я останусь без гроша в кармане и крыши над головой. Потому что я не ослик и не обезьянка, и меня вовсе необязательно держать на спасательной станции и передавать из рук в руки.

И всё равно спасибо тебе, моя дорогая, потому что ты — моя самая первая любовная история, которую иначе как рождественской и не назовешь.