МАБ — 6. Юрий Нагибин. Жизнь — как терпение и усилие
Этой книге меньше всего повезло в амбарной библиотеке. Со своим темно-синим переплетом, потускневшими буквами на нём, желтовато-серыми грубыми листами, мелким шрифтом, схематичными, угловатыми рисунками - ничем не могла привлечь моего подросткового внимания.
И пробыла в «коробке забвения» почти двадцать лет. Мерзла зимой, пылилась летом, претерпевала набеги мышей, слышала на окне шелест крыльев попавших в западню бабочек. Вместе с ними медленно умирала, высыхала, скукоживалась.
И название странное у неё было - «Река Гераклита». При первом детском знакомстве я заподозрила исторический роман - нет, оказалось, сборник повестей о советской реальности.
Первая история и называлась «Река Гераклита» - про то, как два интеллигентных городских гражданина (один гость-иностранец) приехали в советскую деревню в поисках старинных предметов, природы и вдохновения. И вот ходят они на пару по избам, ищут резные прялки, домотканые половики, беседуют с бабушками о народных песнях. Ну, скукота ж!
Даже фамилию автора не запомнила. Что я - не видала советских сел – деревень, не слыхала унылого «Хазбулата» и «Тонкой рябины»?
Производя книжные раскопки уже в зрелом возрасте, я снова наткнулась на эту книгу, заметила, что наша «Река» изрядно помята временем и климатом амбара, читать все равно никто не будет, местная библиотека избавляется от старых фондов. И я решила отдать стопку ветхих книг отцу на растопку в баню.
То был у меня период расхламления. Не используется вещь - избавься, очисти пространство для воздуха, света и новых идей. Но просто так бросить даже дряхлую книгу в огонь - рука не поднялась.
Я вынесла «Гераклитову реку» на дворовое солнце, села на чурбак для колки дров и куриц, стерла пыль с обложки, чтобы прочитать имя - Юрий Нагибин.
Открыла книгу наугад.
— Знаете, был такой француз Паскаль, знаменитый философ, ну, ученый, который…
— А я знаю, что такое философ, — спокойно прервал Алексей Тимофеевич. — Это который, поддав, за мировое устройство переживает. Раньше за такое по головке не гладили.
— А еще раньше на кострах сжигали. Но Паскаля не сожгли. Хитрый был, пил втихаря, за языком следил. Однако считался умнейшим человеком своего времени. А перед смертью признался, что о серьезном думал в редчайших случаях. Но, видать, дельно, раз о нем помнят…
И вдруг меня увлекло настойчивое течение нагибинской прозы. Я ведь к той поре успела в городе пожить и соскучилась по грядкам, бабушкиной избе, полатям, лоскутным одеялам в сундуке и вечернему мычанию стада.
«Как ловко он все собирает в кучку!» - с благоговейным восхищением подумала я. - «Так много сразу - про поросят и рыбалку, про Пушкина и Босха, про Кафку и Цветаеву. С теплым юмором, с уважением и любовью к земле, памяти, нашей истории. И тут же тревога, удастся ли сохранить - землю, память, любовь».
Тут же сопоставила, что Паустовский и Пришвин совсем иначе пишут про те же приокские леса и поля. Нагибин показался объемней, глубже. Острей до сердечной боли.
Например, Паустовский в прозе для меня слишком идеален, возвышен, ровен и как буддист немного отстранен от реальности. Он даже страшное и печальное описывает с позиций "понявшего и принявшего ситуацию". Во всех своих текстах узнаваем, спокоен и терпелив. Если много-много Паустовского читать подряд, у меня возникает что-то вроде оскомины. Хочется соплей и драмы, огня и бунта.
Как раз Нагибин более нервен, копается в себе и людях, не боится возопить как Иов: "За что ты борешься со мной, Господь? Зачем ты жесток с нами?"
Второй рассказ назывался «Терпение». Как потом выяснилось - знаменитый рассказ. По нему даже фильм сняли. Сразу скажу, фильм получился слабый, хотя там прекрасные актеры участвуют.
История о том, как во время экскурсии на Валаам, женщина встретила мужчину-инвалида Великой Отечественной войны, первую и единственную свою любовь. Он жил в интернате для таких же калек, оставшихся без семьи и поддержки близких. Почти каждый день Павел приезжал на своей тележке к берегу, продавал туристам лекарственные травы-корешки, какие-то поделки. Смотрел в даль Ладожского озера, тосковал, крепился.
А нынешний муж этой Анны был его сослуживцем и бросил раненым в лесу. Сам выжил-уцелел и Анне соврал, что друг погиб.
И вот спустя много лет, она узнала страшную правду, собралась вернуться к Павлу хотя бы сперва на Валаам, обвиняла его в том, что не сообщил о себе, а на пароходе после громкого объяснения с мужем не смогла оставаться, бросилась в воду, чтобы доплыть до берега - и сердце остановилась, подняли на борт, не спасли. Павел, не зная этой беды, каждый день снова приходить на берег и ждать день за днем.
Вроде бы по пересказу сюжета - сентиментальная мелодрама, но как это написано сильно! О человеческом терпении, о принятии себя в изувеченном теле, о решении не возвращаться «обрубком» к любимой девушке.
Неправильное решение - многие скажут, но как судить?
Я попытался жить среди нормальных людей. После госпиталя. Когда меня наконец дорезали. В Ленинград я не поехал. Все равно ни родителей, ни сестры уже не было… Конечно, я думал о тебе, – произнес он с усилием, – зачем врать?.. Но и разжевывать нечего, так все понятно. Я решил начать сначала, доказать свое право быть среди двуногих. На равных, хоть я им по пояс. Не вышло…
Рассказ раскрывает много смежных тем - от политики-истории до психологии человеческих отношений.
Дети Анны от нелюбимого мужа, которого она все эти годы терпела, выросли хамоватыми эгоистами. Ради этих наглых самодовольных потребителей поколение Павла в сороковые годы проливало кровь?
Или справедливо высказывание, что
"Трудные времена рождают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают трудные времена»
Поживем - увидим. Проверим. Корней Чуковский тоже интересно сказал:
"В России надо жить долго, чтобы до всего дожить".
Меня, например, очень мотивировал этот тезис.
А после победы, по приказу Сталина с городских улиц убрали одиноких инвалидов, просящих милостыню, вывезли на Соловки и Валаам, подальше с глаз обывателей. Чтобы раны войны не мешали радостно строить светлое будущее.
И тут вспышка памяти - я видела в интернете рисунки Геннадия Доброва из серии «Автографы войны». Те самые, которые по словам журналистов «вызывают шок».
О них было много споров. Критики упрекали художника в спекуляции на тяжелой теме. Это отдельный долгий разговор, я только краешка коснулась.
Итак, по рассказу Нагибина «Терпение» снят фильм "Время отдыха с субботы до понедельника" с Алексеем Баталовым в роли Павла. Фильм губит вялый буксующий сценарий.
На мой взгляд, нужны были сцены из прошлого - прощание Павла с Анной перед уходом на фронт, обещания друг другу, роковой бой и госпиталь.
Нужна некая динамика, смена кадров-локаций. Кстати, начинается рассказ тоже нудновато, с описания того, как дети Анны - молодые, задорные мажоры сытой советской поры маялись дурью, за что пришлось поплатиться финансово и морально.
Об этом рассказе Дмитрий Быков (ныне иностранный агент) писал так:
А ведь рассказ-то, на сегодняшний вкус, действительно плохой — но сильный. Так бывает.
Вообще за три рассказа: «Терпение», «Хазарский орнамент» и «Свет в окне» - Нагибина критиковало литературно-партийное руководство, конкретно, за очернение прекрасного советского времени.
«Свет в окне» - рассказ порочный, вредный, очернительский, троцкистский наконец! И до этого договорились мои коллеги на писательском форуме. Еще там сказали, что рассказ звучит призывом к бунту рабочего класса в союзе с интеллигенцией против партийного руководства. В рассказе нет, даже в подтексте, ни одного интеллигента.
Сборник «Река Гераклита» я прочитала и сохранила. Там была еще повесть «Белая сирень» про Рахманинова. И тоже медленно я приспосабливалась к слогу - оказался для меня непривычен язык Нагибина. Вроде бы прост, без словесных нагромождений и вычурных оборотов, но буднично-суховат.
И вдруг натыкаешься на несколько фраз, которые как фейерверком зажигают сознание, рассыпаются жемчугом ярких ассоциаций, тянут из памяти факты, имена, даты.
«Юрий Нагибин — златоуст. Впечатление, что его словарный запас иной, чем у обычного человека. У среднего обывателя тысяча слов, а у Юрия Нагибина — миллиард. И он жонглирует словами, как виртуоз».
Виктория Токарева
Продолжение знакомства с Нагибиным состоялось у меня благодаря другой книге, найденной на скамейке у дома. Кто-то вынес стопку на выброс.
Я уже говорила, некоторым женщинам везет на брошенных котят, птенцов и мужчин. А мне часто попадаются брошенные книги. Я притягиваю их, как магнит, приношу домой, чищу, подклеиваю, оставляю себе или передаю в хорошие руки.
Так я нашла сборник Юрия Нагибина, где была повесть «Встань и иди». Я каждый год перечитываю заново - каждый раз думаю, может, отпустит? Не отпускает. Это концентрат мужской памяти, боли, нежности и вины. Исповедальная проза, написанная ясным, чистым русским языком.
Я не знаю других автобиографических текстов на подобную тему, хотя прочитала много книг о репрессиях, ссылках и трудовых лагерях сталинской эпохи: А. Солженицын, В. Шаламов, Олег Волков, Евгения Гинзбург, Лидия Чуковская, Надежда Мандельштам.
Зачем читала? А написаны они хорошо - богатым, сочным русским языком. Может, это кощунственно звучит по отношению к теме, но читать эти книги было захватывающе интересно.
У Нагибина в повести «Встань и иди» рассказано от первого лица, как взрослый, состоятельный мужчина, успешный человек-семьянин, тайно, с оглядкой навещает отца в трудовом лагере, потом через несколько лет на поселении после лагеря.
Привозит ему сгущенку и балык, смотрит, как истощенный человек жадно ест эту сгущенку, как не может от неё оторваться. Напомню, это автобиографическая проза.
Отец, хлебнувший полную меру лагерной судьбы, переживший в лагере жестокость военной паники, конечно же, испытал немало унизительного и страшного. Но лишь раз, с крайней неохотой, признался он, что на этапе конвойный ударил его прикладом. Впрочем, мне кажется, матери он говорил больше. Меня же он щадил, считая, что я молод, мне жить и жить и не к чему знать, как из человека вышибают душу.
А потом взрослый, успешный мужчина возвращается в город и сочиняет статьи о том, как народ единогласно поддержал линию партии на очередных выборах, как сбитый летчик на обрубках приполз голосовать за любимого вождя. Иначе не продолжит карьеру успешного журналиста. И не будет у него дубленки, машины, квартиры… колбасы для передачи отцу.
И надо найти слова через линзы слез. Или наоборот, от слов освободиться - отпустить. Тогда станет легче.
Короткая справка: настоящий отец Юрия Нагибина - русский дворянин, белогвардеец Кирилл Нагибин погиб в Курской области в 1920 г.
Мать скрыла этот факт, чтобы ребенок имел пролетарское происхождение, и в свидетельство о рождении Юры записала своего гражданского мужа Марка Левенталя.
В 1928 году его арестовали по делу «о вредительстве и оппозиционных настроениях». В 1937 году – трудовой лагерь под Кандалакшей. До смерти в 1952 году жил на поселении в Ивановской области.
О встречах с Марком Левенталем в лагере и на поселении и рассказано в повести «Встань и иди». Впервые она была напечатана в журнале «Юность» 1987 г.
Теперь о военной прозе Юрия Нагибина.
В 1941 году он был студентом ВГИКа. Отказался эвакуироваться в Ташкент, записался добровольцем на фронт. Отлично знал немецкий язык, взяли его в Политуправление Волховского фронта. Писал агитационные листовки, переводил документацию, вел радиопередачи, как военный корреспондент участвовал в боях за Сталинград.
В 1942 году ранение и контузия. Сборник «Моя война" или "Война с черного хода» для меня стал откровением. Подсветил некоторые аспекты, о которых рядовая женщина не слишком задумывается. Мужчины, прошедшие срочную службу, больше знакомы с обустройством быта в казарме и в полевых условиях. А после текстов Нагибина вдруг осознаешь, что война - это не только атаки, взрывы, окопный перекур, транспортировка и помощь раненым.
Война - это нечистое белье и долго немытое тело, вши, чесотка, кишечные болезни, организация уличных отхожих мест. Однако...
"Во всеобщем подсознании нашего народа живет глубокая уверенность, что Россия все перемелет, все переварит и в конечном итоге обернет на свой лад. Ей безразлично, кто над ней мудрствует, напасти не страшны, в русском брюхе и долото сгниет.
Жизнь - это выбор, но Россия не живет, а пропускает жизнь мимо себя, пассивно подчиняясь ее выкрутасам".
О военной прозе Нагибина хочу сделать отдельный блог или имхо, как получится.
А пока добавлю, что об авторе блуждает много язвительных отзывов в интернете. Основные претензии - подхалим власти, любитель баб - шесть официальных браков. Увёл у Евтушенко Беллу Ахмадуллину.
Кстати, литературовед Дмитрий Быков (признан иноагентом) скептически отзывался о творчестве Нагибина, и в свои «быковские» антологии советской прозы Нагибина даже не внес. О Домбровском рассказал, о Лидии Чуковской заслуженно широко поведал. Но есть писатели, которых трудно хвалить.
Я нашла только одну статью, где Быков пишет о Нагибине. Я фигею с этой статьи, ребята! Сначала Быков цедит через губу, что Нагибин писал скверные исторические рассказы и вообще большинство его текстов дурновкусие и моветон.
"Это была плохая проза настоящего писателя, а это лучше, интереснее, чем старательная, даже и ровная проза человека малоодаренного".
Но, позвольте! С чего тогда Быков называет Нагибина настоящим писателем?
Иногда подозреваю, что Быков просто мучается, завидует. А потому что сам не может так писать - чужие тексты анализирует и разбирает интересно, а свое художественное полотно не дается. Да, есть у Быкова крепкие стихи про современность. Сильных, ярких, талантливых рассказов, повестей и романов (как и дневников-исповедей) у Быкова нет. Может, пока.
А у Нагибина - собрание сочинений отборной, литой русской прозы: военно-фронтовой, социально - бытовой, исторической и детской. Повести. Рассказы и дневники, которые прятал и не собирался печатать, но незадолго до смерти все-таки подготовил к изданию, чего уж там… Берите, разглядывайте, трясите. И до сих пор трясут и вопиют - «безнравственно, цинично, неприлично!»
А я скажу - честно. Человек, ювелирно владеющий русским словом, захотел вывернуть душу и показать миру - и сделал это со всей мощью богом дарованного таланта.
Получились книги:
«Свет в конце туннеля», «Моя золотая тёща».
И нехотя, скрипя зубами, приходится Быкову признавать:
Юрий Нагибин - бытописец предвоенной Москвы.
В Нагибине ощущалось почти всегда веяние настоящей страсти, принадлежность к настоящей культуре, трагическое — столь редкое на фоне тогдашнего бодрячества — мироощущение, серьёзное отношение к жизни, к женщине, к Родине, к старости.
Бытописцев в советское время - пруд пруди, включая лауреатов и членов, а вот чтобы читалось с интересом и в наши дни - можно по пальцам счесть.
Автор редкого дарования, широкой палитры стилей и жанров.
- Военная проза (рассказ, сборник "Война с черного хода")
- Исторические рассказы - стилизации. Про Аввакума, Меньшикова в Березове, Тредиаковского, Пушкина, Рахманинова, Юрия Гагарина и многих-многих других.
- Советский реализм, воспоминания, дневники - все ценно, все на живую - встречи с известными людьми эпохи, отклик на них.
- Рассказы для детей «Зимний дуб», «Старая черепаха», «Комаров»)
Помните забавный, добрый, трогательный мультфильм про непоседу Комарова? Это по рассказу и сценарию Нагибина.
Мало кто знает тот факт, что именно в переводе - пересказе Юрия Нагибина советские читатели впервые прочли повесть Феликса Зальтена «Бемби». Говорят, Нагибин вольно пересказал, по-своему расставил акценты. Про необходимость бунта и борьбы со злом, даже если слаб, например.
У блогера и писателя Вадима Нестерова есть большая обличительная статья на эту тему. Но я сравнила две книги и мне вариант «Бемби» Нагибина по душе.
Самый многогранный русский писатель, которого я знаю. Очень близок мне, понятен и любим. И в завершение, чтобы уж совсем полно выразить свое мнение - отношение, должна прямо сказать, что есть тонкие, едва уловимые, почти интуитивные моменты, когда я не согласна с его размышлениями и выводами. На тему истории и политики, национально психологии и все такое.
Крохотные такие - нет, даже не капли дегтя, а скорей почеркушки ручкой на белом полотне чистейшего уважения русскому Златоусту.
Не мешает мне любить, понимать и благоговеть. Ибо велик и масштабен, другого такого нет.
И если хватит места, перечислю несколько рассказов, которые бы надо у него непременно прочесть, чтобы понять, какой это был Мастер слова.
- "Машинистка живет на шестом этаже" - об одиноком человеке, который жил книгами и писал дневники
- "На заре туманной старости" - невероятный текст о женщине- судмедэксперте, которую вызвали в воскресный день по делу об изнасиловании.
- "Безлюбый" - исторический рассказ о "бомбисте" в царское время. Мощный финал!
- "Трубка" - ой, это просто роман в одном рассказе не слишком длинном. Судьба человека на сломе эпох. Крутая мужская проза.