ПОСЛУШАНИЕ (3/3)

ПОСЛУШАНИЕ (3/3)

 

/Окончание/

 

Она и пришла. Я её сразу узнал и встал. Она была в красной кофте и в джинсах. В красной кофте и в джинсах, и волосы у неё были длинные и распущенные. Темно-русые волосы. И кофта с короткими рукавами. И джинсы, туго обтягивающие бёдра. И синие кроссовки.

Она тоже меня увидела и призывно махнула рукой, и пока я сел на мотоцикл, пока убрал шлем в кофр, пока завёл мотор и развернулся, пока выехал с гравийной площадки на шоссе, она уже тоже подошла к шоссе с другой стороны и поднялась на обочину. Я остановился рядом с ней. Она улыбалась и ни слова не сказав, перекинула ногу через сидушку позади меня и села на мотоцикл, умело откинув пассажирские подножки, обхватила меня руками и прижалась к моей спине.

— Поехали, — сказала она и до меня донёсся запах её пота и этот запах был такой изумительно приятный и волшебный, что мне хотелось его чувствовать бесконечно, и чувствовать её руки на себе и чувствовать, как она прижалась к моей спине. Я был счастлив от этой близости и мягко тронул Рема вперёд.

Мы миновали подъём и выехали из посёлка. Я не знал, куда мы едем, потому просто ехал прямо по шоссе. Через пару километров, когда я уже хотел спросить, куда же мы едем, Катерина показала на съезд с шоссе направо на просёлочную дорогу, громко сказав мне в ухо:

— Туда!

Я сбросил скорость и свернул.

— Стой!

Я остановил мотоцикл.

Катерина тут же слезла, взялась правой рукой за мою руку, лежащую на ручке газа, и спросила:

— Ну что, дашь мне?

Не глуша мотор, я опустил руль, упёрся руками в бак и сдвинулся назад, на пассажирское место. Катерина тут же передо мной перекинула ногу, села на переднее место и взялась за руль. Выжала рычаг сцепления, включила первую передачу, добавила оборотов и почти мягко тронулась. Я ноги на подножки пока не убирал, страхуя нас, если она вдруг не удержит мотоцикл на ходу, поехав слишком медленно или сильно виляя, но она набрала скорость, переключилась на вторую передачу, потом на третью и повела Рема вполне уверенно и устойчиво.

Просёлочная дорога была хорошо укатана и особо не петляла. Крошечные лужицы Катерина даже не объезжала. Я, как она чуть раньше, тоже обхватил её одной рукой и легко прижался к её спине. Её длинные волосы развевались на набегающем от движения ветру и постоянно касались моего лица и шей. Это было восхитительно! Моя ладонь лежала на её животе, и я чувствовал все его движения, а мягкие нежные волосы гладили и бились и я не смог удержаться и наклонился, так как она сидела гораздо ниже меня и ростом была меньше, и понюхал её макушку близко-близко и она пахла тёплым солнцем. Катерина вся была в моих руках и мне так хотелось обнять её и прижать к себе, уткнувшись лицом в её затылок и в шею, чтобы надышаться.

После очередного поворота дорога потянулась вдоль неширокой речки, а когда вновь стала от речки отдаляться, Катерина сбросила скорость и свернула с дороги на едва заметную тропку и, выехав на берег, остановилась. Я тут же выставил ноги и упёрся в землю. Катерина повернула ключ зажигания и мотор смолк.

— Побудем тут? — спросила Катерина. — Ты же никуда не торопишься?

— Нет, не тороплюсь, — сказал я, с сожалением убрав руку с её живота.

— Держишь? — спросила она и было понятно, что она говорит про мотоцикл.

— Держу.

Катерина шустро слезла с мотоцикла.

— Сейчас камень найду какой-нибудь для упора, — сказала она.

Я сместился вперёд, взялся за руль и тоже слез с мотоцикла. Откинув подножку, убедился, что она проваливается под тяжестью Рема в землю, но тут подбежала Катерина с довольно увесистым плоским камнем в руках и присев на корточки, подсунула камень под подножку.

— Стоит?

— Да, нормально, спасибо, — сказал я, поставив Рема и оглядывая окрестности.

Речка шириной всего метров пятнадцать-двадцать. Берега у самой воды покрыты песком и камнями, а чуть дальше уже росла трава. Противоположный берег заметно возвышался и из-за него было совсем не видно, что там дальше. Берег, где остановились мы, был более пологий и менее каменистый, но если спустится к самой воде, то склон тоже загородил бы собой окружающий пейзаж.

— Ты где научилась на мотоцикле ездить? — спросил я, хотя и знал, где. Наверняка, это её научил тот парень, Виктор.

Катерина села на траву на подвёрнутые под себя ноги.

— Я со школы умею, — сказала она, глядя на меня. — У нас дома был мотоцикл. Правда, не такой, конечно, — она кивнула на Рема.

«Может, и так», — подумал я, глядя на неё.

Она была совсем другая, чем вчера или сегодня на почте, но лицо, глаза, улыбка — они были всё те же, доверчивые, наивные, словно ждущие чего-то хорошего и чудесного, но и чуточку настороженные. Может, это было обманчивое впечатление — просто, у неё такой вид, а сама она никому и ничему не доверяет и ничего особо чудесного не ждёт. Не Ассоль же она какая-нибудь, смотрящая в морскую даль в ожидании алых парусов. А может и дурочка-Ассоль, кто её знает. Не спросишь же вот прямо сейчас: «Скажи, о чём ты думаешь?»

— Здесь купаются? — спросил я.

— В речке-то? Да, купаются, — ответила Катерина. — Или ты конкретно про это место? Тогда не знаю. Далеко от посёлка. Наверно, купаются.

Я посмотрел на речку. Течение довольно быстрое, вода тёмная, непрозрачная — возможно из-за дождей где-нибудь выше по течению. Но погода стояла тёплая, даже жаркая.

— Может, искупаемся? — спросил я.

— Давай…

Я снял косуху и стал снимать ботинки. Катерина, не вставая, стянула с себя через голову красную кофту, бросила её на траву. Потом, поднявшись на колени, расстегнула джинсы, стянула их, и снова опустившись, вытянула ноги, один за другим скинула с босых ног синие матерчатые кроссовки и стала снимать джинсы. На ней был синий, в мелкую белую крапинку раздельный купальник. Я, снимая футболку, а за нею штаны, чувствовал себя старцем, подглядывающим за купающейся Сусанной. Катерина встала, провела руками у себя сзади, словно отряхиваясь, и подошла ко мне.

— Идём? – спросил я, направившись к воде.

Она кивнула и пошла рядом, чуточку позади. Я удержался от непроизвольного желания подать ей руку и ступил в воду. Дно под ногами круто уходило вниз и буквально на втором шаге вода уже поднялась мне выше колен. Я оглянулся на Катерину, она тоже вошла в воду и остановилась рядом со мной. Тогда я набрал в грудь воздуха, поднял руки и нырнул в реку. Вода оказалась довольно холодной, холодней, чем я ожидал, и течение тоже было сильней, чем мне сначала показалось. Я сделал под водой несколько гребков, вынырнул, с возгласом выдохнул, сделал пару взмахов поперёк речки и развернулся к берегу, чтобы посмотреть, как Катерина будет окунаться в воду. Берег был метрах в пяти, меня сносило течением, но Катерины на берегу не было. В воде её тоже не было. Я понял, что она бросилась в воду вместе со мной или чуточку позже и сейчас где-то под водой. Я стал ждать, где она вынырнет, но прошли две-три-пять секунд, а она не появлялась. Я сделал несколько гребков против течения, смещаясь ближе к берегу, всё ещё ожидая, что Катерина сейчас вынырнет, но её не было. Тут я понял, что она уже не вынырнет, что она где-то под водой, и тонет, и её все время куда-то сносит течением, и я не знаю, ни где она, ни куда её сносит.

Я должен был что-то делать! Что-то делать! Что? Если она сейчас утонет, меня посадят! — почему-то мелькнуло в голове. Меня мгновенно обуяли ужас и паника! Если она сейчас утонет, то произойдёт что-то ужасное, что-то страшное, весь мир разрушится, я попаду в ад! Я ни о чём таком не думал, это внутри было такое ощущение, которого не передать.

Я набрал побольше воздуха и нырнул, широко раскрыв глаза, и под водой при гребках как можно шире раскидывал руки, чтобы задеть как можно больше пространства, мечась то вправо, то влево, и я так сильно хотел остановить реку и так сильно надеялся на чудо, что, наверное, умер бы от ужаса, если бы этого не произошло! И чудо случилось — я коснулся её, задел кончиками пальцев за руку или за ногу, не знаю, но я рванулся туда, забыв от счастья обо всём на свете, и схватил её не знаю за что и как, и она, почувствовав меня, тоже ухватилась за меня и тут я почувствовал, что не могу всплыть, так она меня держала, и что мы теперь тонем вместе, и мне снова стало так страшно и ужасно, что я чуть было не смирился, что сейчас открою рот и в задыхающиеся лёгкие хлынет вода и всё. Может быть, если бы я нашёл её секундой позже, то так и было, но сейчас ещё, видимо, оставалась капелька воли к жизни и вся тьма ужаса ещё не разлилась во мне, и я принялся с силой отрывать, отталкивать от себя Катерину, и мне казалось, я прямо-таки вижу, как отдираю её и толкаю и руками и ногами в глубину, топлю её, чтобы выжить самому. А вот в ней никаких сил не осталось. Она была под водой слишком долго и дыхания уже не осталось, и она нахлебалась воды, и ослабла, и потеряла сознание. Она наконец-то оторвалась и я даже оттолкнулся от неё, чтобы всплыть и всплыл, плюясь и блюя водой и, наверное, дышал с хрипом и свистом: воздух, воздух, воздух! Лишь только меня отпустило, как ужас вновь накинулся, гоня вниз, под воду, к Катерине и я чуть было не кинулся сразу, но удержался. Я смогу сделать это только один раз! Только один. И мне надо вновь найти её и поднять наверх. Другого шанса не будет и я утону вместе с ней. Потому, дыши! Дыши глубже, чтобы набрать воздуха, чтобы было, с чем нырять. И я дышал, сделав пять или шесть вдохов-выдохов и как только почувствовал, что вот теперь снова смогу задержать дыхание хотя бы секунд на двадцать, вдохнул и нырнул, снова растопырив руки как можно шире. Она должна быть подо мной! Нас вместе несёт течением, одинаково, я никуда не отплывал, я держался на месте. И я снова её нашёл, спасибо тебе Господи! Я снова её нашёл! Она больше не шевелилась, не хватала меня. Это я обхватил её левой рукой за пояс, прижав спиной к себе, точно так, как прижимал, когда мы ехали на мотоцикле, только сильнее, и изо всех сил стал грести правой рукой и ногами наверх, и когда вынырнул, у меня даже сил не было повернуть и держать Катерину так, чтобы видеть её лицо, чтобы её голова, её рот и нос не были в воде. Главное сейчас, догрести до медленно плывущего мимо берега и когда я догрёб, когда почувствовал ногами дно, лишь тогда я встал и, обхватив Катерину за пояс уже двумя руками, поднял её из воды и еле выбрался на берег, так и держа её головой вниз, перегнутую в моих руках. На берегу, я опустил её, бросил фактически — у меня больше не было сил ни держать её, ни стоять самому, и тоже повалился на траву, судорожно дыша. Но уже через несколько секунд я заставил себя встать на четвереньки, подняться, снова обхватил Катерину за туловище, поднял, перегнув её головой вниз, и начал трясти. Нужно было, чтобы вода вылилась из её лёгких и желудка — я помнил, что об этом говорили, когда учили оказанию первой помощи. Изо рта Катерины действительно вылилось сколько-то воды. Сколько её должно быть я не знал. Потом снова опустил её на траву, перевернул на спину и принялся делать искусственное дыхание, стараясь не давить на грудь с неконтролируемой силой, чтобы не сломать рёбра или грудину. Мне очень хотелось, чтобы она скорее пришла в себя и задышала. Я за подбородок открывал ей рот, приподнимал за шею голову, чтобы она запрокинулась, обхватывал ртом её холодные синие губы и вдувал в неё побольше воздуха, чтобы тут же переползти ниже и, сложив руки, толчками давить на грудь, массируя сердце.

И она очнулась и тут же, закатив глаза, захрипела и повернулась на бок. Изо рта полилось, она кашляла и икала, задыхаясь от позывов рвоты, а я был ошеломлён и опустошён.

Всё это произошло очень быстро, буквально в две-три минуты. Вот я стою и собираюсь нырнуть и вот я уже сижку на траве и смотрю на сотрясающуюся и согнутую дугой спину Катерины, которая в пупырышках, в песке, в приставших к коже мусоре и травинках. Её трясло, а у меня ничего не было, чтобы её укрыть. Правда, и ветра не было, и солнце чувствительно пригревало, и я надеялся, что оно согреет. От Рема и одежды нас отнесло всего-то метров на сорок-пятьдесят, а может и меньше.

Когда Катерина немножко пришла в себя и лежала уже не кашляя и не дрожа, я встал, обошёл её кругом и опустился на колени так, что бы видеть её лицо.

— Ты как? – спросил я.

Она откинула с лица волосы и сказала:

— Нормально.

— Ты что, не умеешь плавать? – спросил я.

— Не умею…

Она улыбалась. Господи боже, она жалко улыбалась, словно провинилась, а я почувствовал, что не могу на неё смотреть — кто-то внутри брал ледяной рукой моё сердце и больно сжимал.

 

Мы пробыли на берегу ещё около часа. Сначала я отвёл Катерину к мотоциклу и нашей одежде. Вскоре Катерина согрелась, обсохла и успокоилась, хотя неспокойной она и не была. Будто ничего не произошло. Она не выглядела потрясённой, в отличие от меня. Словно каждый день тонула. Хотя, кто знает, что у неё в душе. Может она каждый день почему-нибудь и тонет, откуда мне знать. Я сходил к воде, намочил свою футболку, отжал и обтёр Катерине лицо, и спину, и руки, и ноги — всю. Не мог я её гнать в воду, чтобы она умылась, а сама она не пошла. Потом она оделась. Я тоже оделся и дал ей свою расчёску-массажку из кофра, чтобы она расчесала волосы.

— Тебя куда отвезти? — спросил я, когда солнце снизилось, и уже не грело, и чувствовался приближающийся вечер. Пора было ехать в посёлок.

— Не знаю, — сказала Катерина.

— В обитель?

— Нет, — она отрицательно мотнула головой. – Я до завтра отпросилась в район съездить.

Я дал ей надеть шлем и пока мы ехали в посёлок,  я решил поехать снова к Семёну – больше некуда. На двери тёти Машиного магазина висел видимый издали большой замок, потому мы заехали в торговый центр у церкви, где я купил для Семёна водку и кое-каких продуктов на ужин.

С улицы через приоткрытую воротину я заехал прямо к Семёну во двор.

Катерина слезла с мотоцикла и подала мне снятый шлем. Я повесил его на зеркало, взял пакет с продуктами и водкой и повёл Катерину под навес.

— Посиди тут, — кивнул я ей на топчан. — Или полежи. Ты как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответила она, усевшись на топчан и положив руки на стол.

— Сейчас я с хозяином поздороваюсь.

Я взял из пакета бутылку водки и пошёл к дому и когда уже поднимался на крыльцо, дверь отворилась, и в проёме показался Семён всё в той же рубашке и в матерчатой кепке.

— Здорово, Семён.

— Здорово.

Мы пожали друг другу руки.

— Пустишь ещё раз переночевать? — спросил я, протягивая ему водку.

— Ночуй, конечно. — Семён взял бутылку и повертел в руках. — Я думал, ты уже дома сегодня ночевать будешь. Слыхал утром, как ты уехал.

— Да вот, задержался, — сказал я, спустившись с крыльца и закуривая, и кивнув головой на навес, добавил. — Только я не один.

— Я видел в окошко, — сказал Семён, садясь на ступеньку.

Бутылку он поставил рядом, достал из нагрудного кармана рубашки сигарету, спички и тоже закурил. Откуда-то из-за дома появился Бряк, и вяло виляя хвостом, приблизился к крыльцу.

— О, явился, — встретил его Семён. — И где тебя носит? Народу полный двор, а ты даже не тявкнул. Семён глянул на навес. — Привет, Катерина.

Я тоже оглянулся, из-под навеса вышла Катерина.

— Здрасьте, дядь Сень, — улыбнулась она и присев на корточки, позвала. — Бряк, Бряк, иди ко мне, иди. Смотри, что я тебе дам.

В руке у неё была конфета из пакета. Бряк, виляя хвостом, в развалку подбежал к ней и брякнулся на бок, подогнув передние лапы.

— Вот подхалим, — сказал Семён.

— Давайте, я яиц с колбасой нажарю, – сказала Катерина, потрепав Бряка по боку и угостив конфетой.

— А пойдём в летовку, — прокряхтел Семён, вставая. Бутылку водки он взял с собой. — Там газ и посуда со сковородкой.

Катерина вернулась под навес, взяла со стола пакет и пошла за Семёном. Бряк отправился вслед за ними.

Я зашёл под навес, снял и бросил косуху на топчан, потом сел, а потом лёг, закинув руки за голову. Сверху по шиферу всё так же царапали ветки клёна.

Минут через пятнадцать под навесом появился Семён с бутылкой в одной руке и двумя стаканами в другой.

Он сел за стол, поставил стаканы, потом открутил на бутылке крышку и налил в каждый стакан водки пальца на два.

— Давай, — сказал он, подвинув один стакан мне и беря другой.

Я сел, взял стакан, мы чокнулись и выпили.

— Так ты её, выходит, спас? — спросил Семён, закуривая.

— Я её чуть не утопил, — сказал я.

— И чё теперь собираешься делать?

— А ты её откуда знаешь?

— Так тут все друг друга знают, а мы жили по соседству. Сгорели её папка с мамкой при пожаре позапрошлой зимой.

— Я знаю, — сказал я. — Тётя Маша из магазина рассказала.

— Машка, что ли? Это она умеет. А мы с Петькой, с Катькиным отцом, приятели были. Я её вот с таких пор знаю, — Семён показал рукой расстояние от пола ниже лавки, на которой сидел. — Ещё когда без штанов бегала.

— И часто она тут у тебя бывает, — ревниво спросил я, зная, что у Семена останавливаются на ночёвку шофёры и обратив внимание, что он совсем не удивился, когда увидел Катерину со мной.

— Да почитай уж лет десять не была, — усмехнулся Семён, скорее всего, догадавшись, почему я задал такой вопрос. — Что ей тут делать? Но я её в обиду не дам. Она безответная. Потому и спросил, что ты делать собираешься.

— Ну, так она вроде уже совершеннолетняя, и может делать, что хочет.

— Ну, так и пусть делает, я ж её не караулю. Особенно, если знает, чего хочет. А если, может, не знает или знает, да как-нибудь не так, как знаешь ты, да ещё и у меня под навесом…

— Так я тоже не знаю, – развёл я руки. – Увидел её вчера, какая она, и вот, даже уехать не смог.

Мне почему-то показалось, что Семён сможет сказать мне, что делать. За меня решит. Но по сути, что он мог решить? Откуда ему знать, что во мне творится. Увидел мужик молодую красивую девушку и возжелал, что тут ещё можно решить?

— Обыкновенная она, — сказал Семён. — И монастырь этот ей совсем не нужен, какая из неё монашка. Она и жизни-то не знает, и не видала ещё ничего. Глупая. А несчастья всякие хоть с кем приключиться могут. Замуж ей надо. Вот выйдет замуж, нарожает ребятишек и все у неё будет, как у людей.

— И что же ей теперь, за любым в воду бросаться?

— Почему за любым? Она же за тобой бросилась. Может ты судьба её. Или утонуть или счастье найти.

— Угу, а утопить или счастье обеспечить выпало мне.

— Ну, значит, выпало.

Тут под навес вошла Катерина со сковородкой в руках.

Не знаю, слышала ли она наш с Семёном разговор.

— Сейчас пакет с остальным принесу, — сказала она, ставя сковороду на стол, на подложенную свёрнутую в несколько раз газету. Через минутку она вернулась с пакетом и принялась выкладывать хлеб, конфеты, тарелки, вилки, и выставила фляжку коньяку, который я тоже купил, чтобы выпить самому и дать выпить Катерине. Немного спиртного ей не повредит, а даже наоборот, пойдёт на пользу после пережитого на речке.

— Ну, вы тут ешьте, а я пойду в дом. – Сказал Семён вставая и беря со стола водку и свой стакан. — Ел недавно, не хочу.

Он ушёл. Катерина положила из сковороды часть яичницы с колбасой на тарелку и поставила передо мной. Потом она села, и стала класть еду на вторую тарелку – себе.

Я открыл коньяк, налил в свой стакан и налил в маленькую чайную чашку Катерине. Она внимательно смотрела, как я наливаю. Я поднял стакан и направил в её сторону, кивнув на чашку.

Она взяла чашку и посмотрела мне в глаза.

— Поедешь со мной в Новосибирск? — спросил я. — Поступим тебя учиться. Будет у меня такое послушание.

Она кивнула и осторожно прикоснулась своей кружкой к моему стакану.

 

2025

 

****