ПОСЛУШАНИЕ (1/3)

ПОСЛУШАНИЕ (1/3)

 

/Начало/

 

Дверь, скрипя пружиной, громко хлопнула за спиной, стерев мою тень и полосу солнечного света, падавшего из проёма на серый мозаичный пол. В магазине было лишь чуть прохладней, чем на улице — кондиционером тут и не пахло. За прилавком сидела толстая тётка в не очень белом халате и читала сложенную вдвое желтую книжку, навевающую мысль о любовном романе. В моей памяти вряд ли отыщется лицо хоть одной продавщицы, но вот их белые халаты там есть — застиранные, или без пуговиц, или с бахромой на кромках подола, или с надорванными карманами…

Я кивнул в ответ на брошенный поверх книжки оценивающий взгляд и огляделся. Судя по ассортименту, в магазине продавалось всё, что может понадобиться забредшему на окраину селянину — и продукты, и одежда, и хозяйственные товары, и журналы с красотками, и помидоры с огурцами в разномастных пластмассовых ведёрках — маленький бизнес местных огородниц.

— Что-нибудь холодненькое попить есть? — спросил я, разглядывая полку с сигаретами и спиртным, расположенную позади любительницы книжек в тонких обложках.

Она опустила руку с книжкой на внушительное бедро и указующе мотнула головой куда-то вглубь магазина, где в дальнем углу я разглядел красный остекленный холодильный шкаф с надписью «Coca-Cola».

— Бутылку карачинской и пачку мальборо…  белую, — сказал я, двумя пальцами вынув из кармана подходящую купюру.

Колено громко щёлкнуло: тётка поднялась со стула, на выдохе развернула туловище на 180 градусов и достала с полки сигареты. Рухнув обратно, она бросила пачку на прилавок и взяла деньги.

— Карачинской нет.

— Ну, нет, так нет…

Денежный ящик кассы в гулком пространстве звучно клацнул и на блюдечке звякнули монеты сдачи.

Я вышел из магазина на крыльцо, залитое солнечным светом, и закурил. От бетона под ногами и от кирпичной стены несло душным жаром. Дорога, по которой я приехал, полого спускалась с пригорка к посёлку, рассекала его, и дальше снова поднималась на очередной пригорок. Покрытая гравием площадка у магазина была пустынна, и мой мотоцикл в её центре выглядел одиноким усталым верблюдом в безводной серой степи. На дороге тоже никого не было, да и посёлок словно вымер — лишь вдалеке в тени забора копошились в пыли несколько разноцветных куриц.

А я ведь здесь всё и про всех в общем-то знаю — даже про тётку в халате, лица которой не запомнил. Церковь, наверное, ближе к центру, где-нибудь вон за теми деревьями. Переделана из старого правления лесничества. Поставили над крышей новый купол и пристроили справа звонницу…

Отщёлкнув окурок, я медленно спустился с крыльца и по хрустящему гравию отправился к сакраментальному деревянному заведению, стоящему в сторонке под сенью троицы старых тополей.

Пройдет пять минут и Рем, раскидывая ведущим колесом гравий, выскочит на асфальт, басовито зарычит, набирая скорость, и увезёт меня дальше. Мелькнут мимо куры у забора, золотистый купол над лесничеством, заросший тиной пруд с гусями и знак на выезде, перечеркнутый красной диагональю. А ещё через пять минут не останется даже этого. Разве что, очередной замызганный белый халат с пожелтевшими от старости пуговицами, пришитыми крест-накрест черными нитками, займёт своё место в моём виртуальном гардеробе.

Собираясь выходить из нужника, я толкнул дощатую дверь и в приоткрывшуюся щель увидел, как из-за угла магазина на площадку вышла женщина в рясе. Я ожидал увидеть кого угодно, но не монашку. Судя по всему, она собиралась перейти дорогу, но, поравнявшись с моим Ремом, замедлила шаг. Оглянувшись на вход, она и вовсе остановилась, как бы в нерешительности, и, глянув на мотоцикл снова, вдруг развернулась, поднялась по ступенькам крыльца и вошла в магазин.

«Что монашке или послушнице понадобилось в магазине? У неё и денег-то, скорее всего, нет, —подумал я, выходя из плотной тополиной тени в слепящую пустоту площадки, и ощущая себя неуместным на этой сцене, декорированной одиноким мотоциклом. Окружающее вдруг показалось ещё более неподвижным, чем минуту назад. — А может, не было никакой монашки? Привиделась? Куда она шла?»

Мне захотелось на неё взглянуть или даже поговорить с ней. Оживить как-то то ли себя, то ли мир вокруг…

Я быстро поднялся на крыльцо и потянул уже знакомую тяжёлую дверь. Пружина заскрипела, солнечный прямоугольник на сером полу с контуром моей тени посередине возник и с хлопком исчез, словно сработала шторка старинного фотоаппарата. Продавщица, держа голову совершенно неподвижно, вскинула поверх книжных страниц взгляд.

— Забыл чего-нибудь?

Послушница в выцветшем подряснике, в чёрном платке, закрывающем волосы и лоб, стояла в дальнем конце магазина и разглядывала витрину с журналами.

— Карачинская не появилась? — решил пошутить я, направляясь к шкафу с напитками.

Девушка бросила на меня быстрый взгляд и снова склонилась к прилавку. Совсем молоденькая, лет двадцать, наверное.

— Здравствуй, сестрёнка! — поздоровался я, открыв дверцу шкафа с напитками. — Храни тебя бог!

— Спасибо, и вам здоровья, — ответила она.

— Я Михаил. А тебя как звать-величать?

Я смотрел на неё. Миловидная, красивая даже. Она улыбнулась и опустила взгляд.

— Катерина.

— Давно служишь, Катерина?

Она снова подняла глаза. Живая, чистая. Смотрит открыто, улыбается.

— Второй год.

— Холодильник-то закрой, — подала голос продавщица. — Весь холод выпустил!

Я быстро взял с полки банку спрайта и захлопнул дверцу.

— И какое у тебя послушание?

— В доме престарелых помогаем с сёстрами за стариками ухаживать.

— Хватает силы-то?

— Бог даёт, — сказала она, быстро перекрестившись.

«Ну, да, — подумал я. — А что же ещё я хотел услышать…»

— Ну что, выбрала что-нибудь? — спросила Катерину хозяйка магазина, как бы пытаясь словесно оградить её от меня.

— Нет подходящих, — ответила Катерина, отходя от застеклённого прилавка. — Ещё на почте посмотрю. Спасибо, теть Маш.

— Да не за что, — откликнулась тётя Маша.

— До свидания, — сказала мне Катерина и пошла к выходу.

Я быстро её опередил и открыл перед ней дверь. Катерина, благодарно кивнув, переступила порог, и я вышел следом.

— А рассчитываться кто будет?! — прокричала тётя Маша сквозь скрип дверной пружины.

Катерина стала спускаться с крыльца.

— Ты сейчас куда? — спросил я, спускаясь рядом.

— В обитель, — улыбнулась она.

— А на почту?

— На почту сегодня не успею. Завтра зайду.

Сейчас уйдёт и я не знаю, как её задержать. Мне очень хотелось побыть с ней ещё, но дверь сзади заскрипела. Погоня не заставила себя долго ждать. Я остановился, обезоруживающе расставил в стороны руки и повернулся. На крыльце белым ореолом сияла суровая фигура тёти Маши.

— Иду, иду, иду, — я подбросил и поймал банку спрайта. — Сколько миллионов я задолжал?

Тетя Маша посторонилась, пропуская меня в открытую дверь, и я протиснулся боком, чувствуя, как моя пыльная косуха мазанула полой по не очень белому халату.

Катерина уже перешла шоссе и спускалась на просёлок, уходящий куда-то за огороды.

 

Посёлок оказался не таким уж и маленьким, каким представлялся. Большую белокаменную церковь я увидел, выехав на перекрёсток, где «мою» трассу пересекала довольно оживлённая улица. Сквозь зелень тополей, укрывающих палисадники тенью, сверкнули золочёные кресты, вдоль проезжей части тянулись асфальтовые пешеходные дорожки, а вдалеке даже мигнул красно-зелёными огнями светофор. Я притормозил, разглядывая ряды домов, уходящих далеко вправо, и повернул туда. Лицезрение пруда с гусями на заросшей кустами околице пока откладывалось.

Навстречу мне попалось несколько автомобилей, потом я проехал мимо автостанции, где стояли два автобуса и суетились полтора десятка пассажиров. За автостанцией тянулось отстоящее от дороги двухэтажное здание школы с чьим-то бюстом перед входом. Напротив школы, чуть наискосок, пестрело вывесками стеклянно-бетонное строение явно торгового назначения и уже за ним, на небольшом возвышении, открылась обсаженная тополями и соснами пятиглавая церковь, стройная и красивая, явно современной постройки.

Я свернул с асфальта и по прилегающим песчаным улицам объехал церковь кругом. Несколько мальчишек, бросивших велосипеды и брызгавшихся водой у колонки, с интересом уставились на мой байк и на меня, а потом решили поехать за мной. В зеркало я видел, как они резво вскочили на свои велики и, азартно крутя педали, ринулись следом. У меня появился эскорт.

И пока я завершал недолгий объезд вокруг  церкви — словно крестный ход со следовавшим по пятам велосипедным сопровождением, — то вдруг понял, что ехать никуда не хочу, потому что не знаю, зачем ехать. Зачем не ехать, я тоже не знал и мне нужно было как-то определиться, но не мог же я кружить вокруг церковной ограды и что-то там решать или раздумывать, поэтому я остановился рядом с небольшим базарчиком у торгового центра, где за парочкой крытых и крашенных густой зеленой краской прилавков сидели несколько женщин и продавали соленья, маринады, овощи и зелень.

Поставив Рема на подножку, я под наблюдением пацанов, крутящихся неподалёку, прошёлся между прилавками, где мне наперебой предлагали лучок, редисочку, молодую картошку, спелые помидорчики и огурцы. Огурцов я и купил. Достал один из тоненького пакета, немного обтёр рукой пупырышки и с хрустом откусил. Хороший огурец, ароматный, вкусный — не чета магазинным.

«Если я сейчас останусь, то завтра увижу Катерину, — подумал я. — На почте увижу. Очень хочу её снова увидеть…»

— Эй, пацаны, — кликнул я. — А где тут у вас почта?

— Да там вон, — махнул рукой один. — Недалёко. Направо повернуть за школой и по той улице до поворота. Деревянный дом такой с вывеской.

— Огурец будешь? — протянул я пакет, подойдя, и достал себе ещё один. — Давайте, угощайтесь.

Пацаны оделились огурцами и тоже смачно захрустели. Я сунул пустой пакет в карман — как раз пять штук было.

— А моцик быстро бегает? — поинтересовался один.

— Быстро, — сказал я.

— А сколько?

— Сто двадцать.

— Фи, сто двадцать. Чё, как восход что ли?

— Сто двадцать миль, — сказал я.

— А это сколько километров?

— А ты посчитай. Умножь на один и шесть.

Один положил вилосипед на землю, присел и, чиркая на песке пальцем, стал умножать столбиком.

— Двести километров, — сказал он.

— Ништяк! — восхитился другой. — Это я понимаю. Вот бы прокатиться.

— Я на нём двести никогда не ездил, страшно, — сказал я. — Сто шестьдесят ездил, но тоже страшно. А у вас тут монастырь есть?

— Ага, есть. Там за поселком на увале.

— Большой?

— Не знаю.

— Много монахов там?

— Там монашки. Женский монастырь. У нас в школе ещё православный класс есть.

— А у Серёги, — пацан ткнул пальцем в одного из приятелей. — старший брат в нашей церкви попом работает.

— Тебя как зовут?

— Пашка.

— Ты крещёный? — спросил я.

— Крещёный. Только у меня крестика нет. Потерялся.

— Так сходил бы в церковь, попросил. Серёгин брат тебе другой дал бы.

— Ну, а вы крещёный? — с любопытством спросил белобрысый.

— Крещёный.

— И в бога верите?

— Верю.

— В бога верите, а у самого вон черти на мотоцикле нарисованы.

— Да, — покосился я на Рема, где на баке была аэрография, изображающая Вельзевула с его свитой. — Это искусители мои. Но ты сюда посмотри.

На верхней части бака было изображено распятие.

Мальчишки молча разглядывали рисунки.

— А какая-нибудь гостиница у вас есть? — спросил я.

Они переглянулись. Никто про гостиницу ничего не знал.

— Нету, наверное. А то бы мы знали.

— Значит, переночевать у вас никак?

Белобрысый пацан пожал плечами.

— Я бы заплатил. Недорого, правда. Дорого не могу, денег мало.

— Надо у баб Нюры спросить, — сказал голубоглазый Серёга. — Я сейчас…

Он вскочил на велосипед, доехал до базарчика и стал разговоривать с одной из женщин, показав на меня пальцем.

— Это баб Нюра, бабушка евойная, — прокомментировал Пашка.

Немного погодя баба Нюра махнула мне рукой, и я в сопровождении пацанов пошел к базарчику.

— Здравствуйте, — поздоровался я, подойдя.

— Здрасьте, — кивнула баба Нюра, прищурившись и рассматривая меня. — Гостиницы-то у нас нет, только в районе.

— Да вот, мотоцикл подремонтировать надо, — сказал я. — И переночевать потом, если допоздна провожусь. Ночью ехать плохо.

— У Петренки надо спросить. У него шофера, бывает, ночуют. Ты ж тоже вроде как на колёсах, может и тебя пустит.

— А он где живет, Петренко?

— А вон ребятишки тебе покажут. Ты ему бутылку водки купи, вот и рассчитаешься за постой.

— Спасибо за подсказку. Давайте я у вас немного молодой картошки на ужин куплю.

От базарчика пацаны сопроводили меня в магазин, где я купил себе карачинской, Петренке водку, а мальчишкам по шоколадному батончику. Карточек не принимали, а наличных у меня оставалось совсем немного.

— Ну, показывайте, куда ехать.

 

Дом Петренки стоял почти на краю села в переулке. На песке перед воротами с одной покосившейся и провисшей воротиной было накатано довольно много следов от грузовиков. Я заглушил Рема в тени палисадника и посигналил. Запыхавшиеся пацаны шумно дышали.

— А как Петренку-то зовут? — спросил я.

— Семён, — сказал Пашка.

Из-под ворот выскочила маленькая кудластая собачонка, остановилась и заливисто залаяла.

— Фу, Бряк, заткнись! — Пашка махнул на собаку рукой.

Бряк тут же замолк и, как-то боком и мелко семеня, подбежал к углу палисадника и, задрав лапу, по-хозяйски отметился.

Следом, не через калитку, а через ворота, немного оттянув воротину, вышел щуплый мужичок лет сорока пяти, загорелый, в расстегнутой рубашке и серой матерчатой кепке.

— Здорово, Семён, — сказал я. — Вот, баба Нюра, — я кивну в сторону Серёги. — Сказала, что у тебя переночевать можно.

— Здорово, — Семён окинул меня и Рема оценивающим взглядом. — Да можно, чего ж нельзя.

Я протянул ему руку:

— Михаил.

— Семён.

Приподняв из пакета с картошкой бутылку водки, я показал её Семёну, потом опустил обратно и протянул пакет ему.

— Картошки вот ещё испечь надумал.

— Испекём и картошки, делов-то, — сказал Семён, беря пакет. — Давай, загоняй своего коня.

— Пока, пацаны, — кивнул я мальчишкам. — Спасибо за помощь.

Потом завел Рема и через открытую Семёном половину ворот въехал во двор.

Семён показал рукой место под навесом.

 

Во дворе царил беспорядок. Навес и несколько примыкающих к нему построек выглядели старыми и требующими ремонта. Веранда дома и крыльцо, когда-то выкрашенные в синий цвет, выцвели и пооблупились. Железная кровля, судя по ржавому цвету, тоже ждала покраски. Двор в центре был голым, по краям у заборов, заваленных почерневшими гнилушками и прочим хозяйственным хламом, там и сям пробивалась крапива, полынь и лебеда. За ржавой и провисшей в нескольких местах сеткой виднелся неухоженный огород, в одном углу засаженный картошкой, но в основном покрытый высокими сорняками.

— А там что, озеро? — спросил я, увидев за огородом сквозь щели между досками голубые проблески воды.

— Да какое там озеро, — махнул рукой Семён. — Теперь уже болото. Было озеро. В нём раньше купались. Давно, правда. Лет десять назад, а то и больше. Сейчас заросло всё тиной да камышом. В речке нынче купаются…

Под навесом у стен тоже были набросаны старые доски, стояла прислоненная к столбу тонкая стопка шиферных листов, у чурбака с воткнутым в него топором лежала небольшая кучка поленьев, а рядом виднелась только начатая поленница. В тени под жёлобом водостока, пристроенного по свесу крыши, стояла двухсотлитровая бочка с водой, покрытая изнутри зеленой бархатистой тиной. У дальней стены на двух вкопанных в землю стойках красовался стол, рядом с которым были устроены два топчана и стояла лавка из двух чурок с положенной на них доской. Над столом на толстом черном проводе свисала пыльная лампочка.

— Можешь здесь расположиться, — кивнул Семён на топчаны. — А можешь в дому на веранде. Там кровать есть с сеткой. Правда, душно там, нагревается крыша за день. Здесь свежее. Ночи-то сейчас тёплые.

— А у тебя хозяйка-то есть?

— Померла четыре года назад. Один я… — Семён перебросил несколько валявшихся поленьев в поленицу. — Шоферил раньше, а как Галка померла, запил. Всё прахом пошло.

— А дети?

— Так нет у нас. Может бог миловал, а может наказал.

Я промолчал, снимая с Рема кофр и рюкзак со спальником.

— Знатный у тебя зверь, — подошел Семен, разглядывая байк. — Видать, из далёка едешь — вон какой грязный.

— Да не так чтоб издалёка. Всего-то пятьсот кэмэ. Под дождь вчера попал на дороге.

— Ну ладно, устраивайся, — хлопнул по сиденью Рема Семён. — Вон там под тополем, видишь, рукомойник. Или вот из бочки можно. Еще душ за сараем есть. Вчера воды накачал, может и нагрелась уже. Туалет за домом, как на огород идти — увидишь. Телевизор в дому, а плита газовая, пойдём покажу, в летней кухне. Там и посуда кое-какая.

Семён снял с крючка дверь в пристройке рядом с навесом и мы, согнувшись под низкую притолоку, вошли.

— Тут вот холодильник старенький, но живой ещё. В ведре питьевая вода, ковшиком этим черпай. Плита. Газ включать умеешь? Давай покажу. Сначала вот тут баллон, потом конфорку. Ну и следи. Выключить потом и там и там не забудь.

— Понял. А картошку-то где испечь можно?

— Так в золе испекём, как полагается. На дворе кострище разожгём. Дров у нас навалом. Ты кликни меня, как соберёшься, я в дому буду. Затеял там сепаратор соседке чинить, закончить надо.

Он ушёл в дом. Бряк своей кривой походкой добежав за Семёном до крыльца, немного покрутился, выбирая местечко и брякнулся в тенёчке на травку у стены.

Я на один из топчанов, покрытый куском старого вытертого ковра, постелил спальник, сунул кофр и рюкзак под голову, снял ботинки и с наслаждением лёг, вытянув ноги и шевеля пальцами. Немного донимали жужжащие мухи. Было слышно как по шиферу над головой, едва шевелясь от лёгкого ветерка, шуршат ветки дерева, растущего по ту сторону ограды.

Ну, и что я тут делаю? Может, всё-таки, поехать? Я зажмурил глаза и прикрыл лицо сгибом руки. Тихо так. Дождусь её завтра у почты и что скажу? К монашке приставать, грех это. Что мне, обыкновенных баб мало? Красивое у неё лицо, тонкое. А глаза настороженные будто. Беспокойные, непонятные глаза. Улыбается… Так бы и смотрел на неё… Нет, переночую. А завтра, бог даст, видно будет. Сердце щемит… Завтра пойму…

 

/Продолжение следует…/