ЖУРНАЛ «НЕВА». №3. 2017

Из статьи Станислава Минакова «Железный день “Бабки Лидки”».
Журнал «Нева». № 3. 2017.

«Я не из города, не из села — Я из барачного строя»

Несмотря на декларирование определенного социального происхождения — «бритых подонков родная сестра, Серого, в общем, покроя» — возрастная бомжиха бабка Лидка демонстрирует внятную укорененность в культурной традиции.

Что привлекательно — стихи ее недлинны, пишет она катренами, в которых и строки чаще всего короткие. В условиях стилистических изощрений, усвоенных современными стихотворцами, в этом есть даже вызов.

Стихотворение «Прищепка», которым открывается новый сборник Бабки Лидки «Железный день» (2015), травестирует известный опус А. Вознесенского: «Я — вечный твой поэт и вечный твой любовник. И — больше ничего». У Вознесенского написано чеканно, любимое нами трио «Меридиан» на музыку обожаемого Таривердиева поет эти строки мягче, чем они звучат у автора, романтичней, однако у бабки Лидки тема иная: вместо заколки она пользуется прищепкой, что и видит в собственном зеркале.

Хоть ты меня пойми —
Ведь это я тоскую,
И больше — ничего,
И больше — ничего...

Тут и отсыл к сонму портретов дам у зеркала, как в живописи (З. Серебрякова), так и в поэзии (вспоминаются и сэр Роберт Эйтон, современник Шекспира, и Цветаева, с ее тоже таривердиевски поющимся «Хочу у зеркала, где муть и сон туманящий...»). Но здесь говорится жестко:

Я вижу в зеркале врага,
Я вижу в нем — себя...

Есть в книге и иные культурные отзвуки: и в названии «На Севере диком», и, как говорится, парафразируемый Лермонтов с нами («Отвальная», последнее стихотворение в сборнике):

Железная блеснет коронка,
Предательски забьется пульс.
Прощай же, брат-сестра-бабенка,
Я, может, к осени вернусь!

Играет солнце злым и нищим,
А бабка гнется и скрыпит.
Земного рая не отыщет,
К небесному — не добежит.

Как много в этой жизни дури,
Пусть не дружу я с головой,
Но сердце, сердце просит бури!
Ступай, старуха. Бог с тобой.

В опусе «Глаз народа», в строках:

Я ослепнувший глаз народа,
Не видать мне ночных огней.
Отдыхает на бабке природа,
Так и я отдыхала на ней!

— слышна формула Е. Лукина: «Заломаю березку у брода, по откосу огнем полыхну. Ты на мне отдохнула, Природа? Дай и я на тебе отдохну!»

И вновь о «творчестве», с последней же прямотой и нелегким вздохом:

Не беда, что я без угла,
Что без памяти, как сурок.
Только в том беда, что смогла
Написать я несколько строк.

Старым сердцем строки пишу,
Из души — слова-лебеда,
А пишу когда — не дышу,
Вот беда! Вот это — беда.

И смерть у этого автора «стоит — с раскрытой бритвой, Будто сумасшедший из стиха»; помним известные строки Арсения Тарковского: «...когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке».

А вот о судьбе уже у самой Бабки Лидки:

Когда мордуешь — бей вполсилы,
Чтоб не убить средь бела дня,
Чтоб после, волей эсраила,
Не шибко мучали меня.

Чтобы пылающие розги
Познал бы кто-нибудь иной...
Но понимаю — в день морозный
Придут однажды и за мной.

Кто подумает, что это примитив, тот сильно ошибется. Классично, опять-таки с пасом великим именам и текстам (вспомним «Цветок» Пушкина или «Последний подарок» Мицкевича) названо восьмистишие «Последний цветок». И даром что написано частушечным размером, трагизм здесь — пронзающий:

На столе стоит цветок,
Сорванный с любовью.
Не забудь его, сынок,
Бросить в изголовье.

И во «Вьюге» — тоже пушкинский отзвук:

Кто мне там могилу роет?
Кто грозит из забытья?
Бабка вьюгу матом кроет
И рыдает, как дитя!..

Утром выползу из снега,
Осеню себя крестом
И походкой человека
Вновь пойду искать свой дом.

Вспомнишь и «Зимний вечер», и «Сколько их, куда их гонят?..» и восхитишься фольклорной расширительной тавтологией «походка человека».

Литературная жизнь Бабки Лидки осуществляется всерьез:

Бывают творческие встречи,
Недавно — у меня была.
Там кореша толкали речи,
Разгладив хмурые чела.

Я им подписывала книжки,
Нацелив единичный глаз.
Был мордобой, хоть это слишком,
Но так положено у нас.

Потом без памяти упала,
По полной получив дюлей,
И более не вспоминала
О встрече творческой моей!

(«Творческие встречи»)

Это та еще «бомжатина», усвоившая и претворившая русскую культуру и обращающая ее к нам на новом витке русского бытия, вспоминающая Бориса Рыжего (стихотворение «Боря») или рекущая:

Эх, сестры, сестры, я б вас увезла
В Москву, Москву!.. Да где теперь Москва?
Сгорела во двенадцатом году...

Чехов, да, но и констатация сильна — о сгоревшей двести лет назад Москве. Или речь о 1912-м, 2012-м?

А, братья?