День солнца. 2/2
— Что здесь происходит? — повторяю я, поворачиваясь к ней. В полумраке её лицо кажется совсем белым, отчего глаза ещё больше притягивают. Ещё больше тревожат.
— Нам нужно уничтожить дипломат.
— Нет. Нам, а конкретно мне, нужно понять, во что я ввязался.
— Проще всего, — она вообще меня слышит? — сбросить его в затопленный карьер. Лёд ещё не окреп. Вы знаете город лучше меня. Отвезите к ближайшему.
Я завожу мотор.
— Мы едем в полицию.
Разворачиваюсь и двигаюсь к выезду на дорогу.
— Сто пятьдесят тысяч.
Дерьмо.
— Мы. Едем. В полицию.
— И ещё пять миллионов послезавтра.
Чёртово грёбаное дерьмо.
— В полицию.
— Вы соучастник.
— Я свидетель. А скорее даже заложник. У вас пистолет в сумочке.
Она молчит. Гудит двигатель, шумит печка, скребут по стеклу дворники.
— Я могу вас убить, — наконец тихо произносит она.
— И этим убьёте себя. Будем с вами задорно валяться в кювете вместе с вашим сраным чемоданчиком, — в кармане вибрирует телефон. Достаю его — снова незнакомый номер, сбрасываю. — Ещё и от рекламщиков этих покоя нет!
Я буквально физически чувствую, как она сверлит меня взглядом.
— Вы... Вы выключили авиа-режим? Там, на заводе?
— Ну, э-э-э... Да, — отвечаю я, понимая, что, кажется, сам того не зная, допустил ужасную ошибку. — Мне нужно было...
— Чёрт вас дери! — крикнула она и ударила кулаком по подлокотнику. — Они теперь знают, где мы! Вас запеленговали! Они знают, куда мы можем поехать. Знают, кто вы. Знают, какая у вас машина. Знают...
Улька.
Если эти самые «они» знают кто я, они знают и что у меня есть дочь.
Я хватаю телефон. Номера. «Доча». Набрать. Гудок. Второй.
— Что вы делаете?
Третий. Чертвертый.
— Звоню дочери.
Пятый. Шестой. Вызываемый абонент не отвечает.
У неё занятие. Она не может взять трубку, потому что у неё занятие. Сегодня воскресенье, они не знают, что она в школе. Они не могли так быстро...
— Они ещё не успели, — подтверждает мои мысли девушка. — Послушайте. Мы можем вам помочь.
Я резко бью по тормозам, машину заносит, но мы остаёмся на дороге.
— Как вы можете помочь? — кричу я, обернувшись. — Кто вы-то? Кто вы? Ты одна тут сидишь! Что у вас там — банда, бюро, казачья бригада? Что у вас за организация, которая на разборки со стрельбой отправляет девчушек на эконом-такси? Чем вы можете помочь? Отмотать назад время? Твою мать! — я бью по рулю, прижимаю к нему голову. — Чёрт. Чёрт. Чёрт! Если б я знал, хрен бы я тебя куда повёз. Если б я знал, я вообще хрен бы сегодня из дома вышел. Если б я...
— Если б мишки были пчёлами, то они бы нипочём никогда бы не подумали так высо́ко строить дом.
Я поднимаю голову и с открытым ртом смотрю на неё в зеркало. Проходит несколько секунд.
— Успокоились? — наконец говорит она, достаёт из сумки платок и протирает мокрый лоб. — Один мой звонок, и мы вам поможем. Но вы должны помочь мне. Сейчас мы поедем на карьер. И избавимся там от дипломата. Нас ищут, поэтому лучше избегать оживлённых дорог. Знаете грунтовки? Может, имеет смысл поехать полями?
— Хуями, — я пытаюсь сдержать злость, но получается откровенно не лучшим образом. — Мы на буханке, что ли, по-твоему? Или на вездеходе? Ты у меня гусеницы где-то видела?
Вновь пауза, чтобы дать мне остыть.
— Прокладывайте маршрут так, как считаете нужным. Но, пожалуйста, — она расстёгивает полушубок, трогает живот и поднимает руку, покрытую кровью, — давайте немного поторопимся.
Охаю. Трогаюсь. Молюсь, чтобы нужная дорога на карьер оказалась не заметена.
Её лицо освещает экран телефона. Она набирает номер. Тихо о чём-то с кем-то говорит. Спрашивает меня:
— Где сейчас ваша дочь?
— В школе.
— Какой номер школы?
— Что? А, да. Сороковая. Сороковая...
Голова разрывается от мыслей и внутреннего спора. Боже, это я, я во всём виноват. Нет, не виноват, откуда я мог знать. Можно было уж и догадаться — много у тебя было поездок стоимостью в десять тысяч? Пятнадцать. Нет, пятёрка за ожидание. Неважно. Нет, конечно, я понимал, что что-то не так. Но я думал, не знаю... Что не знаю? Что ты думал? Еде за грузом с наркотой? В этом ты поучаствовать готов, а в двойном убийстве нет? Я не участвовал. Ты прямо сейчас везёшь убийцу. Она обещала помочь. Помочь. Нужна была бы эта помощь, если бы ты просто сказал «нет»? Как же тебе сложно сказать это простое слово, всего три буквы. Уже не важно, всё так, как оно есть. Слабак. Трус. Ты ненавидишь этот мир, ты ненавидишь людей в нём. Ах, всё пропитано дерьмом, лишь я, последний из Могикан, достойнейший из достойных, посмотрите какое у меня белое пальто — я другой. А знаешь кто ты?
Дерьмо!
Чёртова бабка, нашла где переходить!
Я едва успеваю среагировать, машина начинает вилять, и лишь чудом мы остаёмся на дороге.
С облегчением выдыхаю.
— Ты нормально?
Тишина. Оборачиваюсь, и вижу, что её глаза закрыты. Дергаю её за колено.
— Эй, эй, эй! Подъём! Не спим, не спим!
Она приподнимает веки.
— Да. Да...
Так. Главное, чтоб она не молчала. Отключиться легко, а вот включиться, может быть, уже не получится.
— Давай, не пропадай. Говори со мной. Ты меня слышишь?
— Да...
— Как тебя зовут? Я Миша.
Второй час знакомства, самое время представиться.
Её голос тихий, я едва слышу, что она говорит, и выключаю печку. На кой хрен она вообще работала? Отключиться в душной растопленной машине — это же проще некуда.
— Имена... Имена, они для друзей. Я обхожусь без имени.
— Как-то же я должен к тебе обращаться.
Она смотрит в окно.
— Зови меня Хоуп.
— Как у Агутина? Хоуп-хей, ла-ла-лей? — пытаюсь шутить я, но не вижу и намёка на улыбку на её обескровленном лице.
— Нет. Хоуп как «надежда». Это же единственное, что у нас с вами осталось?
Надежда. Ты, должно быть, издеваешься.
Надо что-то сказать. Надо что-то спросить. Говорить. Не молчать.
Но Надежда спрашивает меня первой:
— Какой... какой сегодня день недели?
— Воскресенье.
— Воскресенье... А почему ваша дочь в школе?
— Дополнительная подготовка к экзаменам.
— Учиться в воскресенье... Дурдом... — я вижу, как Надежда внимательно оглядывает окровавленную руку, морщится, отводит от неё взгляд. — Воскресенье... Вы знаете, как будет «воскресенье» по-английски?
Весь мой английский остался далеко в прошлом, ещё в университете. В повседневной жизни мне хватает «он», «офф», «лайт» и «энд». Воскресенье. Вертится ведь, прямо на кончике языка, но откуда? HIM, чёрт возьми! Любимая Надина группа. Love-рок, у микрофона пидарок. И у них ведь была песня с таким названием, как же её... Бью себя по лбу и гордо вскрикиваю:
— Резурекшен!
Я вижу, как Надежда пытается смеяться, но даётся ей это тяжело.
— Глубоко копаете, Михаил. День недели. Сандэй. День солнца.
— О как! — показываю я свою заинтересованность и смотрю на навигатор. Ехать ещё минимум десять минут.
— И это... Это так обидно, не видеть солнца в свой последний день солнца из-за этого проклятого снега...
Поворот налево, в колею на грунтовке.
— Такая вот у нас погода, — говорю я, напряжённо следя за дорогой и всеми силами стараясь не застрять. — Следующее солнышко, Хоуп, у нас по плану через месяца так четыре. Тогда и посмотришь.
— Сандэй... — продолжает Надежда. Мне кажется, она не слышит, что я говорю, но я рад, что продолжает говорить она. — В других языках так же... Зоннтаг — в немецком... Зондаг — в голландском...
Мы подскакиваем, попав в яму, и я оборачиваюсь посмотреть, всё ли в порядке. Не в порядке ничего. Надежда держится обеими руками за обливающуюся чёрной кровью рану. Я не врач, но чёрная кровь кажется мне гораздо страшней красной.
— Зондаг... Зондаг... Зондаг... — всё повторяет и повторяет она. И внезапно я ловлю её пристальный взгляд в зеркале. — Почему зонтики почти всегда чёрные?
— Что? — переспрашиваю я.
— Почти всегда, почти у всех зонтики чёрные. А ведь это так странно... Ведь зонт — это символ защиты...
Пять минут до карьера. Потом в больницу. Дотянет? Её сбивчивая речь пугает меня всё больше и больше.
— Может быть, — пытаюсь ответить я хоть что-то, но ничего не идёт в голову. — Может чёрные зонтики проще делать?
— Но они чёрные и в детских книжках! И в мультиках! Вспомните Пятачка, когда он ходил и приговаривал: «Кажется, дождь начинается». Его зонтик чёрный. А в книжке, когда лес затопило, и Винни-Пух и Кристофер... Кха... — она кашляет, морщится, сильнее прижимает руки к животу. — ... и Кристофер Робин плывут Пятачка спасать... Зонтик тоже чёрный!
Мы почти приехали. Надо что-то отвечать.
— Может художники на краске экономили? Наверняка, в других мультиках и сказках по-другому, — я судорожно перебираю всё, что читал и смотрел хоть как-то связанное с зонтами. — Шапокляк!
— Чёрный...
— М-м-м... Мэри Поппинс!
— Чёрный... — Надежда смотрит в заляпанный кровью экран телефона, но он выпадает из её руки. — А у вас какого цвета?
Я никогда об этом не задумывался. Зонт и зонт, не течёт и не гнётся под ветром, и достаточно. Но да. Он тоже чёрный.
— Ну, я мужчина, мне положено.
Надо. Что-то. Сказать.
— У дочки у меня белый зонтик! — радостно вскрикиваю я. — Там, правда, ещё корейцы какие-то нарисованы, но всё равно белый! Вот видишь! Видишь! Есть зонтики и других цветов!
Я торжествующе оборачиваюсь к ней и понимаю, что она меня не слышит. Глаза закрыты. Судя по всему, Надежды больше нет.
Мы приехали.
Я тру глаза. Даю себе пощёчину. Ещё одну. Нужно закончить начатое. Я обещал. И она обещала. А если соврала? А это уже сейчас никак не узнать.
Тяну руки к дипломату, но меня останавливает вибрация телефона. Звонок. Бывшая тёща. Хватаю телефон. Ответить.
— Алло, Светлана Евгеньевна?
— Алло! Миша! Миша, ты слышишь?
— Слышу, Светлана Евгеньевна! Что случилось?
Смотрю в окно. Кажется, небо истощило свои запасы, и в пробоинах снежной стены я наконец вижу сосны.
— Миша, мне сейчас позвонили в дверь, я открыла, а там двое мужчин, держат под руки Ульяночку! Сказали, нашли на остановке, лежала на лавочке. Попытались разбудить, она назвала мой адрес. Миша!
Колотится сердце, кружится голова. Не соврала. Помогла.
— С ней всё в порядке?
— Да! Нет! Миша, я не знаю. Я вызвала скорую. Она меня не узнала. Очнулась, испугалась очень! Ничего не помнит, даже имени своего! Ты где? Приезжай, пожалуйста, Миш!
Жива! Жива, моя красота!
— Я скоро буду, приеду, как только смогу!
— Миша!
— Скоро буду, Светлана Евгеньевна!
Кладу трубку. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Не соврала! Сдержала обещание!
Я смотрю на Надежду, и пытаюсь принять, что это больше не она. Всего лишь тело. Очередная оставленная невнимательным пассажиром вещь в салоне. Только эта вещь была безвозвратно сломана.
— Я сделаю всё, что обещал, — говорю я, надеясь, что она откуда-то меня услышит. Беру в руки дипломат. Выхожу из машины. Продираюсь через навалившиеся сугробы к краю обрыва.
Бросить его в пучину и забыть.
Раз.
Два.
Три смерти. Покалеченные судьбы. Из-за чего всё это? Из-за какого-то маленького чемоданчика? Что же за дрянь спрятана внутри?
Одним глазком. Хуже уже не будет.
Я отпираю одну защёлку. Вторую. Открываю крышку.
Хлопок.
И в то же мгновение я вижу, как на моей груди рвётся куртка. Пуля проходит навылет. Я ещё не чувствую боли, инстинктивно поворачиваюсь и вижу в открытой двери Надежду с еще дымящимся пистолетом в руках.
Кажется, она что-то говорит, но её слова проглатывает ветер.
Наверное, что-то вроде: «Простите, Михаил, я не должна была этого допустить».
А может: «Придурок, зачем ты туда полез?»
Но это уже неважно. Я пытаюсь шагнуть от обрыва, но меня клонит назад. Стараюсь поймать равновесие и делаю шаг в сторону пропасти. И ещё один. Третьим шагом я уже не ощущаю поверхности, и вместе с дипломатом лечу вниз. Секунду, пять, пятьсот — полёт кажется мне бесконечным. Я вижу Улю и чувствую запах груши и ванили. Радуюсь, что она ещё увидит солнце. Я вижу Надю и заново проживаю момент, когда её потерял. И, чёрт возьми, я вижу белое лицо Надежды. Её взгляд пронзает меня насквозь, и я бьюсь спиной о твердь ледяной воды. Дыхание перехватывает. Я отпускаю дипломат. Пытаюсь грести. Ощущаю, как лёгкие заполняются тяжёлым холодом. Становится темнее. Темнее. Темнее.
И я чувствую, как опускаюсь на самое дно карьера.
Ну да, я всё понимаю. Могло ли всё это кончиться иначе?
Конечно. Несомненно. Разумеется.