День солнца. 1/2

Когда я дитём был, мечтал, что доживу до летающих машин, подводных городов и межзвездных путешествий. А дожил до какого-то непроходимого дремучего дерьма. И этим дерьмом пропитано всё вокруг — люди, отношения между ними, общество. Я сам, что уж тут таить. И даже целуя утром дочку в макушку, я чую этот запашок, который ни с чем нельзя перепутать. Он пробивается через такой родной запах угасающей почти ангельской невинности и аромат её духов с нотками груши и ванили. Оно уже здесь, в этой чудесной, но ещё такой бестолковой, головёшке. Как бы я её не оберегал, как бы ни укрывал, ни заботился — это дерьмо слишком вездесуще. Оно заберётся даже в самую светлую и невинную голову.

— Пап, ты сегодня до шести? — спрашивает она меня, застёгивая пуховик.

— Не знаю, Уль. Возможно, чуть задержусь.

Она недовольно вздыхает.

— Поверить не могу, что должна переться в школу в воскресенье!

— Дурдом, — соглашаюсь я. — Но если это поможет тебе хорошо сдать экзамены, то дополнительные занятия будут того стоить. Репетитора мы позволить не можем, ты знаешь. Прости.

Уля хлопает по карманам в поисках варежек, я киваю на шкафчик у вешалки.

— Сделать тебе вечером макарошки? — спрашивает она.

Варежки действительно оказались за шкафчиком.

— Нет, красота, спасибо. Закажи пиццу. Я тебе переведу.

— Хорошо, — тянется к дверной ручке, но ловит мой полный упрёка взгляд и, вздыхая, наклоняет голову.

Я целую её в макушку.

— Люблю тебя, — говорю я.

— Ага. Всё, я побежала.

Хмыкаю — чего уж там, сам был таким. Сказать маме, что я её люблю — боже упаси. Про папу даже речи нет. Нет речи, нет папы, нет мамы.

— Шапку надень.

Уля ворчит, но натягивает шапку и исчезает в подъезде.

Закрываю дверь, смотрю на часы. Мне тоже пора.

Чёрт. Я никогда бы и никуда её не отпустил, если бы знал, что вижу и целую её в последний раз.

 

Вместо летающих машин — видавший виды «Хёндай Акцент». Вместо подводных городов — родные, до скрежета в зубах, трубы заводов. Вместо межзвёздных путешествий — монотонные поездки из пункта «А» в пункт «Понятно, почему вы, твари, изначально не показываете конечную точку поездки».

Открывается задняя дверь, в машину садится мужчина, отряхивает от снега ноги. Мысленно его благодарю.

— Первомайская, 27?

— Да, всё верно.

Завожу мотор, выезжаю со двора.

Время без немногого девять, а значит повышенный спрос. Мужчина нервно набирает в телефоне сообщение. Явно опаздывает на работу. А я уже на ней. От такого контраста мне всегда становится спокойней на душе. Конечно, несомненно, разумеется, я мог, как этого, возможно, хотел бы пассажир, вдавить тапку в пол, входить в повороты на ручнике, объезжать забитые перекрёстки через дворы. Но эти приёмы работают только в дешёвом кино. Светофоры настроены так, что прибавив газу на одном участке дороге, я лишь окажусь в ловушке из нескончаемой череды стоп-сигналов. Зелёная волна, мать её. Ты либо подчиняешься её правилам, либо гневно тарабанишь пальцами по рулю, следя за убывающими красными цифрами на каждом встреченном светофоре.

Подъезжаем на место в начале десятого. Прибыть раньше было невозможно физически, но для пассажира — это всё равно слишком поздно. Как иначе, конечно. Недовольно бурчит что-то, что я принимаю за «Спасибо», и торопливо выныривает из машины.

«Ой, да пошёл ты. Хоть минус пять звёзд поставь, торопун хренов», — думаю я ему вслед и делаю глоток кофе из термокружки, ожидая следующего заказа.

А за пределами железного кокона машины валит снег. Не идёт, не падает — именно заваливает мир снаружи, превращая лобовое стекло в тусклый экран телевизора, у которого пропал сигнал. Я включаю дворники, и они, словно метроном, мерно двигаясь туда-сюда, туда-сюда, пытаются загипнотизировать меня, и мне даже кажется, что...

Резкий сигнал телефона вырывает меня из этого полузабытья. Заказ. В паре минут езды.

Я тру глаза, чтобы прийти в себя после этого неожиданного сеанса гипнотерапии, и трогаюсь.

 

Дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы пропустить внутрь её силуэт. Девушка бесшумно садится, я украдкой в зеркало смотрю, как она отряхивает с чёрного полушубка снег и ставит на колени сумочку.

— Гастелло, 8? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает девушка. Однако, когда моя рука уже тянется к кнопке «Начать поездку», она поднимает взгляд, смотрит через отражение мне в глаза и останавливает меня. — Но не совсем. Отмените поездку.

— Ну, здравствуйте, — усмехаюсь я, но рука послушно замирает на полпути к телефону. — Ничего я не буду отменять. Вам надо, раз передумали ехать, вы и отменяйте.

Она роется в сумочке.

— Я не передумала. Мы поедем. Но по другому адресу.

— Нет-нет-нет, девушка, так не пойдёт. Я работаю только с приложением, поэтому...

Она протягивает мне две пятитысячные купюры. На пару секунд я задумываюсь, экстренно гашу все взбурлившие в голове сомнения, беру деньги и кладу их во внутренний карман куртки.

— И поэтому, — негромко, но уверенно, говорит она, — сейчас вы поставите телефон в авиа-режим, и мы поедем туда, куда я вам скажу.

В знак признания капитуляции, я поднимаю руки. Она называет адрес, а я проглатываю свои вопросы о том, что ей с утра пораньше да в такую погоду понадобилось в промзоне, включаю левый поворотник и разворачиваюсь. Хрен я, конечно, кого с окраины подберу на обратном пути, но что поделаешь. За меня всё решили два красных билета для поездки в один конец. Предложение, от которого невозможно отказаться.

 

Езда сквозь снег всегда завораживают. В какой-то момент я чувствую себя пилотом, чей корвет на околосветовой скорости продирается через мириады звёзд навстречу ещё неизведанным мирам. Из мира фантазий меня вырывает командный голос навигатора, требующий повернуть направо. Встряхиваю головой, через зеркало бросаю взгляд на девушку. Она смотрит в окно. Интересно, что в этой белой сумятице видит она?

Обычно я не завожу разговоры с клиентами. Не очень люблю говорить, очень не люблю людей, а пассажиры, особенно трезвые, как правило, совершенно не выносят болтливых таксистов. Но в этот раз любопытство оказывается сильнее привычек. Я прокашливаюсь и пытаюсь спросить:

— А вы...

— А давайте продолжим ехать молча? — наши взгляды в зеркале встречаются. Что-то в её серых глазах словно околдовывает меня, но в то же время тревожит, и я делаю вид, что увидел впереди нечто, внезапно потребовавшее всё моё внимание. Например, гипотетическую бабку, готовящуюся перебежать дорогу перед самым капотом машины.

Минуту молчу, но тревожное предчувствие не даёт покоя.

— Против радио хотя бы не возражаете?

— Только негромко, пожалуйста.

Не глядя нащупываю нужные кнопки на магнитоле. Дискотека 80-х, русский рок 90-х, сегодняшний пустопорожний бубнёж политиканов. И джаз. Конечно. Несомненно. Разумеется. В похоронно надрывающейся трубе я узнаю «Blue in green» Майлза Дэвиса. Сложно найти аккомпанемент гармоничнее.

 

Мы въезжаем на территорию давно всеми заброшенного бывшего машиностроительного завода, и она просит остановить рядом с главным зданием. Десятки чёрных окон слепо пялятся в пустоту, хищно распахнута пасть огромных ворот.

— Подождите меня, будьте добры, — говорит девушка и протягивает мне ещё одну пятитысячную.

Подожду. Отчего же не подождать.

Я наблюдаю, как она медленно пробирается сквозь сугробы и исчезает в темноте здания. Делаю несколько глотков уже едва тёплого кофе. Прибавляю печку. Постукиваю по рулю в ритм незнакомой песни. Решаю покурить. Выхожу из машины, достаю сигарету, щёлкаю зажигалкой. Пристально вглядываюсь в спрятанный в кулаке тлеющий огонёк.

Понимаю, что ни о чём не думаю, но вместе с этим пониманием таинство недумания, немыслия, секундного небытия, тут же исчезает, тает, как снежинка, которой из всего бесконечного белого холодного мира вокруг не повезло приземлиться на ещё тёплую человеческую ладонь.

Я докуриваю и щелчком избавляюсь от бычка. Нужно перевести Ульке деньги на пиццу. Достаю из кармана телефон, захожу в приложение банка. «Нет доступа к сети». Авиа-режим, точно. Выключаю его, вбиваю сумму, прикрепляю к переводу какую-то глупую анимашку с ёжиками. Ёжики милые. Во всяком случае, нарисованные. Отправить.

Тут же звонок. Незнакомый номер. Твою мать, я в сети две минуты, а до меня своими грязными лапами уже пытаются добраться мошенники или продавцы какого-то дерьма, мерзавцы и бедолаги, вся работа которых в том, чтобы быть ненавидимыми и презираемыми. Отклонить.

На уши давит тишина. Я совсем от неё отвык. Такое чувство, что этот снег не закончится никогда. Он был, есть и будет. В такой же снегопад девятнадцать лет назад я познакомился с Надей. В такой же снегопад два года назад я её потерял. Мы её потеряли. Изменилось всё. Всё, кроме этой повторяющейся белой тишины. А ведь если бы я тогда...

Хлопок.

Сперва я подумал, что с крыши сорвалась льдина, но хлопок был слишком... Слишком правильным. Неестественным.

Выстрел.

Ещё один — и все сомнения рассеялись.

Третий — и в животе похолодело, а ноги сами собой сделали шаг к машине.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я запрыгиваю в машину. Повернуть ключ, сдать назад, убраться отсюда. Это единственный правильный алгоритм действий. Вот только я по пальцам могу сосчитать, сколько раз в жизни я действовал правильно. Видимо, просто не умею. Я достаю из-под сиденья бейсбольную биту — обязательный спортивный инвентарь для любого таксиста, который, к счастью, до этого момента мне ещё ни разу не пригодился — открываю дверь и... Я правда собираюсь бежать на звуки выстрелов?

В нерешительности мнусь. Струсить, но выжить? Попытаться помочь и, возможно, умереть? Ради чего? Что я вообще могу сделать? Боже, надо сделать хоть что-то — или туда, или сюда — я просто теряю драгоценные секунды. Что это? Это её голос. Я её слышу.

— Вы ещё здесь? Можно вас на минутку?

Слышно плохо, но даже так я могу различить, что в её голосе нет паники.

Осторожно подхожу к зданию, вглядываюсь в темноту, но глазам нужно время, чтобы привыкнуть. Время, которого у меня может не быть. Но я ещё жив. И вижу её. Оглядываясь по сторонам, медленно подхожу. В её руках — пистолет. У её ног — два тела и дипломат. Она оборачивается на скрип бетонной крошки и хруст битого стекла под моими ботинками.

— Не могли бы вы, пожалуйста, взять дипломат? — говорит она и, заметив в моих руках биту, улыбается — С палкой на перестрелку? Вы либо очень смелый, либо господь, за какие-то ваши грехи, под завязку забил вам голову опилками.

Я ошарашено перевожу взгляд с неё на дипломат, с дипломата — на ещё недавно живых людей. Она убирает пистолет в сумочку и поправляет полушубок.

— Простите. Иногда говорю глупости, когда нервничаю. Дипломат, — повторяет она, и я замечаю, что её голос дрожит. — Пожалуйста, не могли бы вы его взять? Нам надо спешить.

Девушка направляется в сторону выхода, через пару мгновений, подхватив чемоданчик — тяжёлый, зараза —, бегу за ней.

— Какого чёрта здесь происходит? Кто эти люди? — выйдя, смотрю на небо, в поисках вертолёта и спускающегося с него группы спецназа: я, всё же, знаком с такими ситуациями только по кино. — Вы кто такая?

Она молча открывает дверь в машину и падает на сиденье. Я сажусь за руль, возвращаю на место биту и кладу дипломат на кресло рядом с собой.