Мамонт

В уездном городе N, где лужи по весне бывают такой глубины, что в них пропадают не только галоши, но и надежды на светлое будущее, жил профессор Бабельштейн. Человек он был науки точной, начертательной, а потому в жизни совершенно беспомощный. И вот, на беду свою, надумал Бабельштейн строить дом. С бассейном. Чтобы, значит, после трудов праведных омывать телеса и думать о вечном.

Проблемы, как водится в наших широтах, стали расти быстрее, чем сорняки на даче. Перво-наперво пошел профессор в городскую управу, к главному архитектору Николаю Кузьмичу — человеку с лицом круглым и масляным, как свежеиспеченный блин.

— Прошу садиться, дорогой! — расплылся в улыбке Кузьмич, указывая на бархатный стул. 

Бабельштейн, прижимая к груди тубус с чертежами, перемялся с ноги на ногу. 

— Спасибо, пожалуй, лучше постою. Я в прошлый, как его, этого, визит об ваш стульчик штаны порвал, стрелка пошла. Видать, гвоздик где-то торчит, поди мастер неудачно обивку провел. 

— Бывает-с, бывает-с! — ничуть не смутился архитектор. — Производственные издержки. Ну-с, что у нас?

Бабельштейн развернул проект. Он чертил его двести часов, выверяя каждый угол. Кузьмич глянул одним глазом, цокнул языком и покачал лысиной, на которой играл солнечный зайчик. 

— Профессор, право, что за схема? Дымарь слева, флюгер справа, а бассейн... Вы бы еще океан там вырыли! Не по ГОСТу это, батенька. Кирпич не тот, раствор не вяжется, и аура у участка, говорят, болотистая. 

— Я делал строго по закону... 

— Закон, профессор, он как дышло, а вам жить. Сюда сходите, — Кузьмич протянул визитку некой фирмы «Рога и Бетон». — Малюют грамотно, утверждаю не глядя.

Пришлось профессору побегать. Сбережения его, отложенные на итальянскую плитку, начали таять, превращаясь в «правильные» чертежи, «правильные» сметы и, наконец, в пухлый конверт, который Кузьмич ласково назвал «баночкой варенья к чаю».

Наконец, разрешение было получено. На участок загнали экскаватор.

Экскаваторщик Вася, мужик простой и к археологии равнодушный, ковшом черпал землю, предвкушая обед. И вдруг ковш звякнул, а потом застрял в чем-то мягком и волосатом. 

— Михалыч! — заорал Вася прорабу. — Тут это... шуба чья-то! Или ковер! 

Рабочие сбежались. Из глины торчала лапа. Размером она была с хорошую бочку, а шерсть на ней была густая, рыжая и пахла вечностью. 

— Стоп машина! — скомандовал прораб. — Зовите очкарика!

Когда Бабельштейн прибежал, запыхавшись, вокруг ямы уже собралась толпа. Слух в городе N летит быстрее ветра. Приехали репортеры с камерами, примчались ученые из краеведческого музея, и даже сам мэр пожаловал, забыв про обед. Откопали быстро. Это был мамонт. Целый, словно вчера прилег отдохнуть. Глаза закрыты, хобот поджат, и вид такой безмятежный, будто он просто ждал, когда дадут отопление.

— Сенсация! — кричали газетчики. — Восьмое чудо света в городе N! 

— Это национальное достояние! — заявил мэр, поправляя галстук. — Здесь будет музей! «Мамонтариум»! Туристы повалят, валюта потечет! 

— Позвольте! — пискнул Бабельштейн, протирая запотевшие очки. — Но это мой участок! У меня вот... разрешение... бассейн... 

— Какой бассейн, гражданин?! — грозно прервал его архитектор Кузьмич, возникший словно из-под земли. — Тут история творится, а вы со своим кафелем! Стыдно должно быть, профессор! Государственного масштаба находка!

Стройку заморозили. Точнее, перепрофилировали. Все деньги, что остались у Бабельштейна, ушли на адвокатов, которые обещали отсудить землю, но в итоге лишь разводили руками. На месте будущего дома профессора вырос стеклянный куб — Музей Вечной Мерзлоты. Мамонта поместили в центре, под кондиционеры, огородили красной ленточкой и стали продавать билеты по цене чугунного моста.

Бабельштейн остался ни с чем. Он ходил мимо музея, смотрел на мохнатую гору за стеклом и чувствовал, как его собственная жизнь превращается в ископаемое.

Настало лето. Жара в городе N стояла страшная. Асфальт плавился, мозги закипали. А в музее, построенном всё той же фирмой «Рога и Бетон» по протекции Кузьмича, сэкономили на системе охлаждения. Кондиционеры кряхтели, но не справлялись.

В один душный июльский полдень, когда в музее шла экскурсия для школьников, мамонт чихнул. Сначала все подумали, что это гром. Но потом «экспонат» открыл один глаз. Маленький, карий и очень грустный глаз. Мамонт пошевелил ухом, стряхивая вековую пыль, и, тяжело вздохнув, встал на ноги. Пол дрогнул. Стекло треснуло. 

— Мама! — закричала экскурсовод. 

Мамонт, видно, спросонья не понял, где тундра, а где городская застройка. Он мотнул головой, задел бивнем несущую конструкцию (сделанную из дешевого профиля), и стеклянный куб сложился, как карточный домик. Зверь вышел на свободу. Огляделся, протрубил что-то обидное в адрес современной архитектуры и, не разбирая дороги, припустил вдаль, ломая заборы и топча клумбы мэрии. За ним с визгом неслись полиция, пожарные и лично архитектор Кузьмич на служебной «Волге».

Пыль осела. На месте музея остались лишь руины, куски арматуры да переломанные турникеты. Вечером, когда суматоха улеглась (мамонта ловили где-то в районе вокзала — говорят, он пытался сесть на поезд до Воркуты), на развалины пришел Бабельштейн. Он нашел чудом уцелевший кирпич и устало опустился на него. Пиджак его был потерт, в карманах гулял ветер.

Сзади послышался шорох. Подошел кто-то грузный, тяжело дышащий. Это был Николай Кузьмич — растрепанный, без галстука, в пиджаке, испачканном мелом. 

— Прошу садиться, дорогой, — сказал Бабельштейн, не оборачиваясь, и подвинул ногой второй кирпич. Кузьмич кряхтя опустился рядом. 

— И что вы по этому поводу думаете? — спросил профессор, глядя на руины музея на фоне заката. 

Архитектор махнул рукой, устало вытирая лоб рукавом: 

— А я вообще не думаю, спать хочу. Завтра рано вставать. Объяснительную писать... 

— А я вот думаю, — мечтательно произнес Бабельштейн, — что бассейн мне уже не нужен. Зато котлован, считай, готов. И расширять не надо.

Они сидели молча на руинах цивилизации — профессор без денег и архитектор без репутации. А где-то вдали трубил мамонт, напоминая городу N, что жизнь — штука удивительная, особенно если вовремя проснуться.