А ты говоришь

— Любви нет, — подытоживая свои невесёлые размышления, сухо констатировал Комов.

И будто решив добавить краски в грустную сентенцию, непроизвольно выдавил из себя, — Блядь...

Затем, видно вспомнив, что русский язык велик и могуч, покопавшись в нём, добавил, как припечатал сургучом, — Сука.

Показалось мало. И как последний гвоздь в крышку гроба, прозвучало, — Стерва.

На этом Комов решил диспут прекратить. Ибо диспут с самим собой, — это больше на шизофрению тянет.

Да и предмет диспута, если его можно так назвать, был предельно банален и прост: его Алина, его поздняя любовь, к которой он, немолодой уже дурак, так прикипел сердцем и душой, очередной раз ему изменила.

Понятно, что ей, такой молодой, почти юной, хочется еще погулять.

Ну, он же не махровый держиморда. Захотела с подружками пойти в клуб развеяться, — иди. Отпустил.

Хотя кошки скребли, конечно. Как чувствовал.

Ночь почти не спал, вздрагивал от каждого звука, — ждал.

Пришла под утро. Пьяная. Дорогое модное платье, которое недавно она выпросила у него, — порвано.

Хотя она и пыталась это скрыть, он заметил. Так же как и засосы и синяки, которые не скроешь.

Блядь.

Хотя это он уже повторяется.

Оправдания и объяснения её были наивны и беспомощны. С болью и горечью Комов в глаза сказал ей, что он обо всём этом думает.

Пустила слезу, пошмыгала носом, наскоро собрала свои вещи и ушла.

К родителям.

Ну и катись...

И остался Комов один. А что, — одному, может, и лучше.

Одному, может, и лучше, а вот вдвоём с кошкой, у которой только началась течка, это, я вам скажу, еще то удовольствие.

Казалось бы, за время их совместной жизни Комов уже должен был привыкнуть к тому, что с завидной регулярностью где-то раз в три месяца его покладистая и серьёзная Мурёна превращалась в сгусток любви.

Непрерывно призывно мяукающий и требующий ответной любви.

Сейчас и здесь.

Наглядно и нагло опровергая тезис Комова, что любви нет.

— Ну ты и похотливая скотина! — ногой в тапке Комов пытался отодвинуть от себя назойливо пристающую Мурёну. Но та, будто не слыша, и не понимая его, так и норовила потереться мордой о его ноги, семеня лапами, припадала к полу, бесстыдно приподняв задницу и отбросив в сторону изогнутый хвост, — давай, мол.

Или вообще падала на спину, раскинув все лапы. А затем начинала елозить спиной по полу, извиваясь как змея. Напоминая стриптизёршу на шесте.

Всё это было очень некстати и невовремя.

Расстроенный Алиной, измученный кошкой, Комов буквально не знал, куда себя деть.

Чтобы хоть немного успокоиться, плеснул себе в стакан Джонни-гуляку.

На три пальца. Потому что на два вызывало совсем другие ассоциации.

Как обычно, добротный алкоголь родил идею. Не оригинальную, но подкупающую возможностью хоть на ночь окунуться в тепло и нежность.

 

Мила приехала через полтора часа после его звонка.

Всегда удивлявшее Комова редкое сочетание ладной и худенькой фигуры бывшей гимнастки с тяжёлыми полушариями грудей и огромной чёрной копной волос подняло его настроение.

Да и не только.

За последние пять лет, что они были знакомы, многое в жизни Комова изменилось. Но Мила, казалось, была некоей неизменной константой в его жизни, посланной свыше.

Хотя Комов прекрасно понимал, что то, что он знает о Миле, — это всего лишь верхушка айсберга. У которого, как известно, девять десятых — под водой.

Над водой были заработок стриптизёрши, маленький сын, смешные алименты, борьба за выживание. О том, что под водой, Комов старался не думать и не расспрашивать. Потому что интуитивно догадывался, что этот подводный мир населён если не гоголевскими чертями и вурдалаками, то уж жаббервогами и кракерами Мураками точно.

А у него Мила всегда отдыхала. От работы и своего подводного мира.

По крайней мере, ему так казалось.

Хотя, если отбросить все нити, связавшие их за эти пять лет, — обычная девушка по вызову.

Вроде.

Как бы.

Типа.

Но почему ему всегда было с ней так хорошо?

— Наверное, так должно быть с женой, — иногда думал Комов.

И сам же себе отвечал фразой Милы, которую услышал от неё при первом знакомстве, — Любовь с первого взгляда существует.

Деньгами доказано.

 

Утром, когда они с Милой стояли в ожидании лифта, на Комова вдруг нахлынули воспоминания о вчерашней ссоре с Алиной, её глупые, беспомощные оправдания, срывающиеся, дрожащие слова, что любит его.

— Да какая, нахуй, любовь? — озлился Комов, — Нет её и близко.

Открылись двери лифта. В кабинке одиноко стоял пацанчик-школьник лет двенадцати-тринадцати.

Они зашли. Через пару этажей лифт опять остановился. Вошли мужик с маленькой девочкой с пузатым ранцем. Видно знакомые пацанчика, потому что девочка сразу выпалила ему, — Антон, мы тебя поздравляем с днём рождения! А вечером зайдём с подарком, и я тебе Happy Birthday спою!

— Тоже мне, Мэрилин Монро! — хмыкнул про себя Комов.

Пацанчик явно засмущался.

Они вышли из лифта, затем из дома. Первыми — мужик с девочкой, затем пацан, потом Мила, и за ней — Комов.

 

Поэтому Комов увидел их последними.

Стоявших перед лестницей подъезда двух девчонок. Возраста пацана.

Одна повыше, с длинными прямыми светлыми волосами. С маленьким букетом в руках.

Вторая на голову ниже, с кучерявой шапкой волос, в круглых очочках как у Гарри Поттера. Она держала в руках связку ярких цветных воздушных шариков.

Под порывами студёного декабрьского ветра шарики резко вздрагивали, будто им было холодно.

— А ведь девчонки, видно, тоже замёрзли, — подумал Комов, — вон как снежинки одежду облепили!

Паренёк, удивлённый и смущённый, подошёл к девчонкам.

Они чинно, как это делают дети, подражая взрослым, поцеловали его в щёки.

Одна слева, другая справа.

Почему-то внутри Комова что-то дрогнуло.

Когда он увидел, с какой надеждой, любовью, почти мольбой малая в очочках смотрела на именинника.

В голове, наперекор ему же, возникла непрошенная мысль, — А ты говоришь...