Сеанс (1/3)

— Почему вы не сняли ботинки?
— Вы же сами сказали не снимать ботинки!
— Почему вы мне об этом напоминаете? Хотите выставить меня капризным идиотом? Или подыгрываете моему хитрому терапевтическому маневру? Мол, он хочет, чтобы я напомнил ему о его разрешении не снимать ботинки, ну так я и напомню. Наверно, это нужно для дела. Вероятно, от меня требуется найти какую-то неочевидную причину моего поступка, завуалированную решением сделать так, как было сказано. 
Сторожевский, глядя в потолок, терпеливо ждал, когда кончится эта достоевщина.
— На улице грязь что ли? — раздраженно спросил доктор.
— Нет, с вечера не помыл.
— Что вам снилось?
— Забыл.
— Стояк утром был?
— Да.
— Это ничего не значит.
— Я так ей и сказал.
Доктор, задумчиво склонив голову, прошелся по кабинету. Он был невысок ростом, худощав, бородат, сед и стар.
— Вы что-то от меня скрываете.
Сторожевский выражением лица дал понять, что если что-то и скрывает, то не то, о чем подумал доктор. Доктор усмехнулся. Он был больше похож на академика Павлова, чем на Фрейда.
— Ваш невроз требует особого подхода, но какого именно, я еще не определил, поэтому экспериментирую с разными методиками.
— Спасибо, доктор, — поблагодарил Сторожевский.
— Сегодня мы попробуем близкую вашей сфере деятельности.
— Вот за это не поблагодарю. Извините, доктор.
— Я это предвидел и именно поэтому решил сделать сегодняшний сеанс бесплатным.
Сторожевский промолчал. Внезапно появилось и начало неуклонно расти желание встать и уйти. Да знал бы старый мудак, сколько ему платят за работу в его сфере деятельности и почему на меньше он не согласен. Они все думают, что это приятное развлеченьице такое и ему страшно повезло получать за него деньги.
— Боюсь, вам придется доплатить, доктор.
Доктор нахмурился. Сторожевский смотрел на массивную старомодную люстру с подвесками, которая висела посреди большого круглого зала. Кушетка, слава богу, стояла не под ней, а метра на полтора ближе к окну. И к кому он теперь пойдет со своим дурацким неврозом? Носком правого ботинка Сторожевский зацепил задник левого и столкнул его на пол, потом таким же образом снял правый. 
— Предположим, я ввел вас в гипнотический транс и вам снится стихотворение Пушкина «Я помню чудное мгновенье», — сказал доктор.
Сторожевский посмотрел на него недоуменно.
— Почему именно это стихотворение?
— Это нам предстоит выяснить в процессе анализа.
Пациент продолжал недоуменно смотреть на доктора.
— Вы предпочитаете, чтобы я ввел вас в гипнотический транс, вы несли всякую пургу, а я ломал голову над тем, что это значит? Или вы полагаете, что текст, взятый с полки, скажет о пациенте меньше, чем его несвязный бред? Признаюсь, у вас есть основания так думать. Но вам, ввиду специфики вашей деятельности, надо бы знать, что любое классическое произведение является эффективным психоаналитическим инструментом. При умелом обращении с его помощью из подсознания можно извлечь гораздо больше, чем посредством традиционных методов. 
— У Пушкина нет такого стихотворения.
— Разве? — спросил доктор с необычайной заинтересованностью.
— Есть стихотворение «К***», начинающееся с этого стиха.
— Я надеялся на другой ответ.
— Какой?
— Что это перевод.
— Может быть, перенос? — усмехнулся Сторожевский.
— Терпеть не могу этот термин. Когда появляется нужда его применить, каждый раз гоголевский нос в голову лезет. Возможно, из-за ассоциации со словом «переносица».
— Еще и понос, — вставил пациент.
— В смысле?
— Ну, перенос — это как бы тот же понос, только выше уровня носа.
— Хм, интересно.
На лице доктора, однако, не выразилось никакого интереса.
— Извините, доктор.
— Что касается перевода, тут забавная история. Хотя вы, возможно, в курсе.
— Вы полагаете, «К***» можно рассматривать как перевод на поэтический язык обстоятельств, послуживших причиной моего невроза?

— Нет, я об истории создания данного стихотворения.
Началось, тяжело вздохнул Сторожевский.
— Нет возможности уделять внимание чему-либо кроме «Руслана и Людмилы». Государственный заказ, понимаете ли. Госпожа Нормальный Президент приказала отложить все прочие дела и заниматься только этим сериалом.
— Госпожа Нормальный Президент? — хитро прищурившись, спросил доктор.
— Что? — не понял вопроса Сторожевский.
— Так это она...
Некоторое время мужчины смотрели друг на друга, а потом разразились громким мужским хохотом. Наконец они успокоились.
— А что она скажет, если узнает, что вы ходите на сеансы психоанализа?
— Вас посадят.
— Но и вам будет несдобровать, не так ли?
— Мне? — почесал затылок Сторожевский. — Я подумал, на бесплатном сеансе положено в ботинках, — попробовал он сменить тему. — Даже не стал углубляться, какая тут связь. Просто есть один необычный фактор — бесплатный сеанс, и есть другой — разрешение не снимать ботинки...
Доктор внимательно смотрел на пациента.
— Вы не находите странной ее ненависть к психоанализу?
— Полагаете, это симптом?
— Еще какой.
— Надеюсь, у нее не рак мозга.
— У нее злокачественная опухоль подсознания, — задумчиво произнес доктор.
— Еще какая! — подтвердил Сторожевский и весело подмигнул доктору. Но тот не изменил серьезного выражения лица. 
— Если стихотворение называется «К***», значит ли это, что оно обращено к кому-то конкретному? — спросил он. — Например, к Анне Петровне Керн, которую автор повстречал сначала в 1819, а потом в 1825 году.
— Дайте-ка мне текст, — попросил Сторожевский.
— Вы его не помните? — удивился доктор.
— Это другое, — буркнул пациент, садясь на кушетке.
Доктор достал из книжного шкафа небольшой томик, открыл на закладке, протянул ему.
Сторожевский, нахмурив брови, некоторое время изучал текст, потом тяжело вздохнул.
— Противонаправленные синтаксические построения с первых же строк — "я помню"/"явилась ты«, поляризация личных местоимений («я» и «ты»). Шесть генитивных конструкций. Это, если не знаете, словосочетания с родительным падежом. И какая динамика! Вот, смотрите, доктор: «гений чистой красоты», «в томленьях грусти безнадежной», «в тревогах шумной суеты», «бурь порыв мятежный» — все трехчленные, «во мраке заточенья» — двучленная, потом шесть стихов ничего, и хуяк — «гений чистой красоты». Чувствуете сюжет?
Доктор неуверенно кивнул.
— С анафорами та же беда — «Как-Как», «В-В», «Без-Без», «Как-Как», «И-И-И-И». Космос! А про рифмы что скажете, доктор? Двадцать четыре стиха, сколько должно быть рифм? Двенадцать по максимуму, у хорошего поэта чем больше, тем лучше. А у великого сколько? Пять. Причем две последние паронимичны. Четыре раза — на «ты», четыре — на «енья/енье», два на «жный/жной», один — «мои/любви» и один — «вновь/любовь».
— В первых трех строфах — рифма «ты», в последних трех — рифма «енье/енья», плюс обе эти рифмы в первой и четвертой строфах — заметил доктор. — Это что-то значит?
— Про аллитерацию уже не говорю — это целая симфония, — продолжал Сторожевский. — Чертов лес! Нет, не лес, а дворец Эшера-Перголези, с рядами колонн, множеством этажей, комнатами, переходами, путанными лестницами, по которым туда-сюда шныряют курьеры смысла.
Доктор взял книжку, некоторое время смотрел в нее, потом довольно улыбнулся.
— То что надо! Я же говорил — прекрасный психоаналитический инструмент! Но вы не ответили на мой вопрос.
— Думаю, необязательно.
— Что необязательно?
— Керн. Обращаться на «ты» к светской женщине неприлично. К музе — норм, с ней он всегда был на ты. И отношения между ними прерывались именно так, как это описано в стихотворении. Помните, в конце «Руслана и Людмилы» прощание с музой?

И скрылась от меня навек
Богиня тихих песнопений.

А через несколько лет в деревенской ссылке муза снова нарисуется:

И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной.

Все сходится. Без Керн можно обойтись.
Доктор скептически улыбнулся.
— Да вы уже не обошлись. С Керн Пушкин виделся в 1819-м, а поэму закончил в начале 1820-го. Получается, отношения с музой разладились вскоре после встречи с Керн, причем этот разлад отразился в «К***», а встреча с Керн, вопреки биографическим фактам, нет. 
— Я не про сраные биографические контексты говорю, а про сюжет стихотворения. Отождествление с Керн ничего для поднимания сюжета не дает.
— А для понимания заголовка? Он же не к музе обращен? Я не настаиваю на Керн, но текст явно адресуется конкретной земной женщине, которая вызвала эффект «чудного мгновенья». Ну, пусть муза тоже будет при делах, между тремя звездочками вверху и тремя точками внизу есть разница, не спорю, но земной прообраз она не вытесняет, а, по-видимому, составляет ему сюжетно-значимую альтернативу.
— Вы хорошо подготовились, доктор, — усмехнулся Сторожевский.
— Чего тут готовиться? По всем государственным каналам с утра до вечера талдычат о структурно-смысловой организации и сюжетно-тематических конструкциях.
— Вы хотите сказать, что Керн — перевод музы с небесного на земной? — спросил Сторожевский. — Или наоборот, муза — перевод Керн с земного на небесный?

Доктор не торопился с ответом. Он налил чай обоим, достал шоколадку, разломал ее пополам. Откуда-то пришел черный кот с белыми пятнами и уселся у грязных ботинок гостя. Сторожевский с интересом разглядывал животное.
— Что касается перевода, — начал доктор. — На днях мне попалось стихотворение Вордсворта, посвященное его жене Мэри Хатчинсон. В переводе Э. Шустера оно начинается так:

Созданьем зыбкой красоты
Казались мне ее черты,
Когда, ниспослана судьбой,
Она возникла предо мной...

Я, разумеется, вспомнил «К***»:

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

Пушкинский катрен, несомненно, повлиял на переводчика. Мне, однако, захотелось посмотреть, нет ли других перекличек, все-таки совпадение именно первых четверостиший выглядит подозрительно. Но дальше особого сходства не наблюдалось: у Пушкина — речь о втором появлении героини через длительный период ее отсутствия, у Вордсворта — о стадиях взросления женщины. С другой стороны, объем текстов сопоставим: у Пушкина — шесть четверостиший, у Вордсворта — три десятистишия. И как ни крути, композиция у обоих трехчастная, причем части и там и там распределены равномерно. Пришло время глянуть оригинал:

She was a phantom of delight
When first she gleam’d upon my sight;
A lovely apparition, sent
To be a moment’s ornament...

Бог ты мой! Шустер смазал мотив мгновения и мотив видения! У пушкинского и английского текстов, оказывается, одна и та же ситуация — воспоминание впечатления (не обстоятельств, не контекста) от первой встречи с женщиной — и один и тот же комплекс мотивов: краткий момент времени, появление женщины, вызывающей приятное чувство, нотки сверхъестественного. Штампы? Допустим, но именно эти штампы в рамках одного четверостишия, первого, в схожем по объему произведении!
И дальше ведь тоже параллели, если смотреть оригинальный английский текст.
Шустер, по сути дела, изобразил этапы взросления Наташи Ростовой, что особенно видно в последних строках перевода:

Венец земных начал, она
Для дома Богом создана,
И все ж духовное нет-нет
Свой ангельский в ней явит свет.

Мы вспоминаем «плодовитую самку» (по словам Толстого), в которой Пьер лишь иногда узнавал черты прежней Наташи. Тогда как у Вордсворта героиня, став совершенной «земной» женщиной, сохраняет свою перманентную одухотворенность:

A perfect Woman, nobly planned,
To warn, to comfort, and command;
And yet a Spirit still, and bright
With something of angelic light.

Духовное не промелькивает время от времени в ее земном образе, а присутствует всегда и, вероятно, придает героине особую красоту. Это гораздо ближе к повторному появлению «гения чистой красоты» — пушкинская лирическая героиня является герою повторно в том же виде и качестве — так можно судить по ее аналогичному описанию. Хотя воздействует она уже несколько иначе — не как предмет желания, а как катализатор воскрешения божества, вдохновения, жизни, слез, любви. У Вордсворта, кстати, есть частично схожий перечень, и тоже в конце второй части:

For transient sorrows, simple wiles,
Praise, blame, love, kisses, tears, and smiles.

На мой взгляд, влияние Вордсворта очевидно. Или не влияние, а как это называется, когда сходство текстов имеет значение?
— Интертекстуальная связь.
— Спасибо. В-общем, вордсвортовский текст актуализирует фактор времени: пушкинская героиня, как мы теперь понимаем, изменилась. 
— Изменилась Керн, муза осталась той же.
— Вот! Теперь мы можем ясно различать Керн и музу. Обе они здесь есть: Керн пришпилена к вордсвортовскому времени, а муза — к жуковскому «ангелу чистой красоты». И где у Жуковского упомянут этот ангел?
— В переводе «Лаллы-Рук» Томаса Мура?
— Да! Вставить перевод одного английского романтика в перевод другого — это же чисто пушкинский пранк!
Сторожевский демонстративно и как-то страдальчески зевнул.
— Раздваиванием героини на Керн и музу дело не кончается, — не унимался доктор, — вордсвортовское время раздваивает саму Керн, в повторном двойном «как» у Пушкина мы теперь можем увидеть особый смысл: в первый раз это были восторженные ассоциации лирического героя (Как виденье! Как гений!), во второй — имиджевое усилие героини. Поэт замечает, что она старается произвести на него то же впечатление, что и тогда.
Сторожевский покачал головой.
— Вы правы, это единственная интерпретация, но мы должны что-то делать с мотивом изменения во времени, актуализируемым вордсвортовским интертекстом, — не унимался доктор.

Сторожевский с расстроенным видом качал головой, не обращая внимание на тершегося о его ногу кота.
— Доктор, вы воспользовались своим служебным положением в личных целях.
— На сознательном уровне это, может быть, отчасти и так, — согласился доктор. — Но прошу вас не торопиться с выводами до завершения сеанса.
— Во что вы превратили сеанс! Мне снится не «Я помню чудное мгновенье», а долбаная пушкиноведческая конференция. Не вижу никакого терапевтического эффекта от вашего сна.
— Не стоит караулить подсознание, — подмигнул пациенту доктор.
— А, ну да, ну да, оно никогда не появится там, где его поджидает сознание, — саркастически согласился Сторожевский.
— Скажите мне лучше, что за любовь воскресает в последней строфе?
Сторожевский посмотрел на доктора презрительно.
— С каких пор психоанализ оперирует понятием любовь?
— Речь идет не о понятии, а о мотиве, — спокойно объяснил доктор. — Что это за любовь была такая, если ее субъект забыл ее объект?

И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.

Как он мог ее забыть? Как вы это себе представляете?
— Вы, похоже, из тех болельщиков, которые считают, что вся вина за пропущенные голы лежит на вратаре, — вздохнул Сторожевский.
Доктор сделал вид, что понял шутку.
— Пушкин, конечно, не сам этот стих в шедевры мировой любовной лирики записал, но дальше там будет про дни, которые тянулись без любви, и про то, как она вдруг воскресла, так что вопрос закономерен.
Сторожевский лег на кушетку. Кот тут же запрыгнул ему на грудь. Пациент принялся его гладить.
— Это было банальное сексуальное влечение? — не унимался доктор. — С удалением объекта в пространстве и времени оно испарилось вместе с представлением о его объекте? Ну ок, бывает такое. Но потом же воскресает не это влечение, там еще и божество в комплекте. Значит, не воскресает, а рождается любовь, не было ее раньше. А о чем тогда говорится «без божества... без любви»? Значит была любовь? Но как она тогда забылась?

Внезапно заговорил кот:
— В тот момент, когда лирический герой увидел героиню во второй раз, он, вероятно, и то свое первое впечатление иначе оценил. Тогда, как вы сами заметили, доктор, скорее всего, была не любовь, а влюбленность, но теперь ему кажется, что это был первый слог досказанного сейчас слова.
— У нас тут что ли сраное фэнтези снимают? — удивился Сторожевский. — Какого хера коты разговаривают?
— Это черновой персонаж, — заговорил о себе кот в третьем лице. — Нужно ввести необходимую для сюжетного развития точку зрения, но она не сообразуется ни с позицией пациента, ни с позицией доктора. В предыдущем варианте повести ее озвучивал доктор, а о мотиве любви вопрошал Сторожевский, но ближе к финалу их диалога выстрелило неосторожно повешенное ранее ружье и сценарий пришлось переписывать.
Доктор смотрел в окно, он мог бы легко объяснить фарсмажор в системе персонажей иррациональной природой гипнотического сна, но ему не хотелось тратить на это время.
— Да похуй, все равно сеанс пошел по пизде, — махнул рукой пациент.
Доктор что-то записал в блокнот.
— Еще, — сказал он, не подымая головы.
— Что еще? — спросил кот.
— Еще вариантик. Этот не годится. Повторением формулы «как мимолетное виденье, как гений чистой красоты» наш лирический герой подчеркивает, что впечатления были идентичны. И дело не только в повторении. Обратите внимание на мотив мгновения — он говорит не о впечатлении вообще, которое могло сложиться не сразу, начать, согласно вашей версии, тогда и закончиться сейчас, — а о конкретном мгновении, как бы фотографическом снимке, копию которого герой сейчас наблюдает. Как не связать это с воскрешением любви?
— Позвольте еще раз напомнить вам, доктор, — заискивающе начал кот, — что вы сами говорили о различии первого и второго впечатлений.
— Я говорил о ситуации, актуализируемой вордсвортовским интертекстом, которая находится за пределами предметно-тематического плана стихотворения. Да, эта ситуация позволяет предположить различную мотивировку разделенных во времени впечатлений героя от появления героини и таким образом добавить вес ее земной составляющей, но фактически деление героини на какие-либо составляющие, как и различие ее сюжетных объективаций, остается неподтвержденным. Мы имеем две идентичные формы, со второй из которых вполне согласуется мотив воскрешения. Кота ничуть не смутила эта методологическая белиберда.
— А как, по-вашему, «забыл» согласуется с «я помню»? — спросил он.
— Мне почему-то кажется, что вы сами хотите ответить на этот вопрос, — парировал доктор.
— По-моему, он не забыл героиню, он прекрасно помнит то чудное мгновение, забыл он «голос нежный» и «небесные черты», то есть перестал чувствовать позитивную составляющую чудного мгновения, как чуть позже перестанет воспринимать позитивную составляющую божества, жизни, любви и т. д.
— Подскажите, как представить негативную составляющую любви? — с неподдельным интересом спросил доктор.
— Там еще божество, вдохновение, жизнь.
— Ага, коллективная могилка. Ну и как?
— Зачем загонять определения в рамки прямых значений? Почему если воскрес, то обязательно до этого умер? Это слово гораздо чаще употребляется в переносном смысле.
— За тем, что в художественном произведении прямые значения никогда не сбрасываются со счетов. И зачастую именно на них основана сюжетная логика, хотя в предметно-тематическом плане господствуют переносные.
Кот хотел что-то возразить, но передумал, не желая затягивать спор.
— Хотите я вас добью, дружище? — надменно улыбаясь, спросил доктор. — Если «воскресла вновь», это же значит, что она воскресала и раньше, правильно? И где у нас про предыдущее воскрешение?
— Не совсем правильно, — возразил кот, — «вновь» здесь своего рода поэтически обытовляющий плеоназм, как бы подтверждение введения всех перечисленных сакрально-поэтических штук (божества, вдохновенья, слез, жизни, любви) в обиход, однако в новой, позитивной, модальности, типа: когда-то мы ими пользовались, хотя они были как бы мертвые, теперь они живые и мы вновь будем ими пользоваться. Сказать просто «воскресли» — это, во-первых, как бы признать, что они действительно умирали, поэт оставался без представления о них, а не с негативным представлением, как на самом деле, во-вторых, воскрешение тогда понимается как окончательное. А с «вновь» — не окончательное, «вновь» задает режим регулярности, и не столько оглядывается на прошлое, сколько целит в будущее. Возможно, нынешнее воскрешение продлится недолго, если, допустим, реакция героини на данное обращение не оправдает надежд героя. То есть «вновь» — это, по сути, не про повторное воскрешение, а про возможное повторное умирание. 
— Какую, однако, фантастическую гибкость приобретает русский язык, когда ставится задача увильнуть от прямого значения слова! — искренне изумился доктор.