Про любовь

Мария! Стоит признать, судьба никогда не отнимает у тебя все. Всегда предлагает что-то взамен. Подчас, даже более ценное, чем то, что ты потерял. Конечно, если ты не из того ограниченного тиража стопроцентных неудачников, которых жизнь имеет до самого конца. До того момента, пока их гробы не выпадают из катафалков на оживленном шоссе под колеса грузовиков.

Моя креольская мышка была тем самым сладким, после кислых предупреждений в виде рассеченной руки и грязной рубашки. Компенсацией за старания выжить у гидравлической мастерской мистера Бао. Высокие скулы, густые ресницы, неожиданная зелень глаз на смуглом лице. Потерпите, мистер Акиньшин? На бейдже было написано «Мария Моли». Как в детском стишке. Я проговариваю про себя — Мария Моли. Карамельные имя и фамилия тают на языке, оставляя послевкусие ванили. Русский и креолка. Экзотика.

Мария Моли. Жемчужина из фероньерки украшающей морщинистый лоб судьбы. Потерпите, мистер Акиньшин? Конечно, я потерплю. Вся моя жизнь в той или иной мере состоит из терпения. И сердец. Черных, никаких и больших. Тех, к которым я отношусь очень хорошо, не смотря на их обычные людские недостатки. Я думаю о Марии. Она мне улыбается.

Когда-то это все уже было. Когда-то это было похоже на правду. На шанс, который подкинула судьба. В холодной осенней Москве. Алтынгуль. Гуля. Золотой цветок. Аккуратный зеленый халат с надписью «Клининговая служба». Лет шесть назад. Или семь? Хорошее всегда расплывается в памяти светлыми пятнами. На то оно и есть хорошее. Вот плохое помнишь четко. Черный цвет на любом фоне, кроме черного, виден отлично. Точками, пятнами, полосами. Врезается краями в сознание. По—свински выделяясь на белой простыне жизни.

— Эй, йигит, палов будешь?

— Буду, — в кармане у меня были две тысячи дагестанских долларов, а в голове цель.

— Бу ерга садись, сюда садись, — они гостеприимно сдвинулись, уступив место на старом паллете. За нашими спинами возвышалась серая громада «Мира» — огромного торгового комплекса на окраине Москвы. Скучная бетонная коробка с крышей, утыканной тонкими антеннами. А перед нами лежал запутанный лабиринт товарных поддонов, в проходах лежал мусор. Мы сидели и сосредоточено жевали горячий плов, каждый раз набирая горстью с неудобных, вихляющихся пластиковых тарелок.

— Ты откуда, йигит?

— С Дорогомиловского, — рассказывать всю свою биографию людям, угостившим тебя пловом, в таких местах признак дурного тона. Здесь все вопросы конкретны, в них нет подтекстов, предложений сообщить то, что выходит за рамки. Поболтать. Рассказать, что ты с Кемерово, у тебя проблемы. Ты нелегал в своей стране. Что у тебя совсем ничего нет, только пакет с зубной щеткой, парой белья и перчатками.

— А тут че делаешь? — окончания он смягчал, выходило —ищь, мягче и так мягкого «делаешь».

— Работу ищу, там рассчитался. Есть тут работа?

Мой собеседник вытер руки грязным полотенцем и перевел мои слова молчавшим людям. Обращаясь, как мне показалось, больше к сидевшему чуть в стороне старику. Временами, прерывая речь смутно знакомым мне еще по рынку «Ха, бобой Мосулло?». 

Да, дедушка?

Выслушав его, старик немного подумал, а потом повернулся ко мне.

— Паспорти есть? Жилье здесь, работа здесь. Нужно паспорти,— объяснил он, и неопределенно помахал рукой, — тут миграция текширмок. Проверяет.

Паспорт у меня был. Довольно неудобная вещь в моем положении. Но не рассказывать же все?

Старик отставил тарелку в сторону и вытер руки. Я ему, почему-то доверял. Не чувствовал никакой угрозы. Морщинистый, с седой бородой, со сдвинутой на затылок тюбетейкой. В зеленой робе, такой же, как и робы невидимых тысяч, копошащихся на задворках промышленных зон. Там где их нельзя заметить, подальше от людских глаз. Кто-то почтительно налил ему чай, от которого в стылый осенний воздух поднимался пар.

— Есть, бобой. Русский.

— Грущик, юкчи ишламок, — сказал он и что-то объяснил своему переводчику. Тот кивнул.

— Дедушка говорит: если есть паспорти, можешь работать здесь. Толко паспорти отдешь в оуфис, Елисею.

— Кому?

— Елисей, он тут начальник. Пять просентов с бир ойлик отдашь ему. С зарплата.

Податься мне было некуда. Путь на Дорогомиловку был заказан после того, как мы с Саней взяли деньги Яхьи и Магомеда. И каждый устраивался по-своему — мой напарник подался в нищие на Курский вокзал, а я, после нескольких суток мытарств, прибился, наконец, к «Миру», бобо Мосулло и его палову.

Вопросов мне никто особо не задавал. Полноватый парень со сказочным именем Елисей забрал у меня паспорт и дал подписать договор, который я даже не читал. В его «оуфисе» без окон потерянном в хаосе комнатушек вспомогательных служб пахло прокисшим растворимым кофе, пылью и глупостью. Было слышно, как за стеной грохотали вентиляторы системы кондиционирования.

— Тебе Мосулло сказал, что будешь отдавать десять процентов мне? — в глазках, под нависшими веками светилась жадность.

— Пять, вроде?

Он шмыгнул носом и часто заморгал. Начальство, одетое в несуразную офисную рубашку с галстуком, темные брюки и дешевые туфли, вызывало у меня неопределенное раздражение.

— Да, пять.

— Говорил.

— Зарплата тридцатого. Замылишь, пеняй на себя, понял? Общага на минус втором. Сам найдешь. На тебе пропуск.

— Ахмокнинг катта-кичиги йок— дураки не делятся на больших и малых, — сказал мне дедушка Мосулло, которому я передал смысл нашей беседы. — Хавотир олманг, не переживай. Хорошо работай, и Аллах даст тебе немного счастья.

А на следующий день я увидел Алтынгуль. Мы, как раз, разгружали машину со стиральным порошком, паллет развалился при подъёме карой. Вилы вспороли пленку, и часть содержимого оказалась на полу. Не бог весть, какая проблема, если экономишь на упаковке, но Елисей, начальственно раздувая жабры, оштрафовал всю смену, а потом вызвал уборку: Алтынгуль и еще пятерых уборщиц. Тогда она впервые мне улыбнулась.

 

Абрикосовый рассвет плавал вокруг. Красил белые крыши, дрожал на поверхности беременной льдом реки. Стекал по Воробьевым горам, ясно видимым вдали. Мы пили кофе из бумажных стаканчиков, прислушиваясь к вязкому киселю городского шума, кипящему в трещинах улиц.

Смена у Гули заканчивалась, а моя еще не начиналась, и мы встречали рассветы здесь — в лабиринте антенн, силовых трансформаторов, проводов, мертвых птиц — на крыше «Мира». Прямо за буквой М — укрепленной на массивной металлической конструкции.

У нас было два часа. Два часа между ночью и днем, над сонным гудящим городом. Наше время для одиночества.

— Красиво, правда?

Я смотрел в темные глаза, над которыми дрожали густые ресницы. Она улыбнулась.

— Очень.

— Тог ларда бо лгани каби.

— Что?

— В горах похожие рассветы, — тонкие пальчики охватывали стаканчик с кофе, из которого лился пар. Бумажный одноразовый стаканчик с рекламой кофейни. Такой же одноразовый, как вся жизнь вокруг. На боку было написано: утилизировать после использования.

— Расскажи мне про Алю, — настойчиво просила Алтынгуль.

— Она умерла, — над крышами поднимался пар. Я смотрел на него: жемчужное, плотное дыхание просыпающегося города.

— Расскажи, — она прижалась ко мне. — Здесь холодно.

— Пойдем внутрь?

— Нет.

Далеко внизу кому—то не уступили дорогу. Истошный гудок заметался по крыше, прежде чем умереть около нас.

— Аля, — напомнила Алтынгуль.

— Она была красивая, — произнес я и сделал глоток кофе, отдающего картоном.

— Очень? Жуда йомон. Заболела?

Я промолчал, Гуля обняла меня и поцеловала.

— Йомон. Бедный.

Бедный. Два года назад мы сидели с Алей далеко отсюда. Под набережной тяжелой нефтью текла ноябрьская Томь. Слева белыми пятнами угадывалась надпись: Кузбасс. Было холодно, и с неба начинала сыпать первая снежная крупа.

Аля строила планы, что—то говорила мне. Что-то стертое ненадежной памятью. Глаза цвета линялой джинсовой ткани. Светлое, чистое лицо. Теплые губы на моих губах. До хмурого ей оставалось пара месяцев, или он уже был, я об этом никогда не узнаю. Может быть, эта грань тогда была пройдена. Тихо и незаметно. Маленький шаг, за которым властвовала беспросветная тьма. И никакого выхода уже не было, все было решено.

—У нас будет двое детей. Непременно двое: мальчик и девочка.

— Как мы их назовем?

— Ммм, — она подняла глаза и задумалась, — может...

Планы и неосуществленные мечты. Дерьмовая предопределенность. Песочные замки, которые безжалостно рушат обстоятельства. Аля умерла от передоза, сгорела за пару дней. А я уехал. Сбежал. С разбегу прыгнув в реку, которая понесла меня как отвязавшуюся лодку. Все быстрее и быстрее, между берегов, ни к одному, из которых уже нельзя было пристать. И это я не мог рассказать. Это было выше моих сил.

Под нами проснулась система вентиляции на техэтаже. Крыша слегка завибрировала. Вяло вращавшиеся вентиляторы в выносных блоках загудели. Мир проснулся. Через час откроются стеклянные двери и в чистилище семи торговых этажей повалят покупатели. В офисы верхних двух приедут работники — небожители. Директора по решенным вопросам, менеджеры воздуха, факиры, вынимающие кролика из пустоты, девочки секретарши. А мы с Алтынгуль спустимся вниз, в место постоянного обитания — два подземных, скрытых от посторонних глаз этажа. Общежитие, прачка, столовая, элеваторные узлы, слесарная комната. Наш небольшой мир. Планета, на которой пахло дезинфекцией, людьми и едой.

— Йомон сиз, — повторила она, я кивнул. Бедный я. Еще один поцелуй — ее губы пахли кофе. Задыхаясь, она отстранилась.

— Харам, — прошептала она, — для мусульманки, то, что мы целуемся — харам. Бобой Мосулло побьет тебя палкой.

— Прямо так и побьет.

— Прямо так, — хихикнула Гуля, — а потом меня.

— Не побьет, он мудрый старик, — ответил я. — Кто будет чистить его котел для пилава?

— Скажет Рустему.

— Рустем мой корефан, — парировал я.

В ответ она бесстрашно прильнула к моим губам. Ощущая ее нежную кожу, я прикрыл глаза, отключив утренний свет. Конечно, Рустем не полезет со мной драться. Махнет рукой — ай, разбирайтес сами! Неделю назад я выцыганил для него карту доступа в лифт, ведущий на крышу. Обменял у электриков на краденую головку сыра и колбасу. Рустэм тоже любил забираться на крышу по своим неведомым делам. Обычно в ночной перерыв в разгрузке. А потом появлялся с красными белками и суетился в пикинговой зоне, скрываясь от начальственного рыка Елисея.

Бобой Мосулло обычно ругал его за это.

— Суетишься, как молодой ишак, у которого ветры, — говорил он и вытягивал темный узловатый палец. Рустем понуро оправдывался, а потом шел со мной драить древний котел для пилава. Тот самый котел, который старик каждый раз придирчиво проверял перед готовкой. По его мнению, в грязном котле мог готовить только старый ишак Насрулло, бывший его соседом в Хабаше. Присутствие такого подлеца в центре Вселенной, которым по мнению дедушки был Хабаш оскорбляло саму жизнь.

В котле жарился курдючный жир, а бобой резал на доске лук. Темное лезвие пчака легко отделяло идеальные круглые шайбы.

— Все должно быть красиво, йигит, — говорил он. — Если ты не любишь еду, то у тебя будет выходить только кислый пилав шайтана Насрулло. Смотри, какой барашек! Он красивый. Из него выйдет вкусный пилав.

Лук сыпался к прозрачному кипящему жиру, в котором плавали светло коричневые шкварки. Над котлом поднимался пар.

Почувствовав этот запах, я открыл глаза. Холодная крыша Мира сменилась, теплым рассветом. Мои цветные сны закончились, сменившись не менее яркой реальностью. Говорят — цветные сновидения признак безумия. Но мне на эту бессмыслицу было совсем наплевать. Мало ли безумцев живут среди нас? Некоторые даже очень уважаемы. Настолько, что их безумие кажется здравым смыслом.