Имя
— А нет ли у вас покрепче сигарет? — спросил Бродский, когда мы вошли к нему спросить, что ещё понадобится для удобства и вообще.
Я смотрела на его стол, заваленный книгами и бумагами, клочками бумаг, во все глаза. Когда я увижу такое наяву в следующий раз?
И так рада была, когда именно меня снарядили отнести ему свойского табаку. Отец вручил мне какой-то домодельный поднос (не в руках же попросту, всё-таки нужно особое уважение к гостю), и я понесла этот набор для курения в летний домик. Странно что у нас вообще оказались все эти вещи, отец сроду не курил самосад, однако пока шла, я рассмотрела, что и бумага была специальная, пусть не новая, даже чуть измятая, но зато целый ворох, и ножичек. А табак меня вообще поразил — он был почему-то белым, такая щепотка неясных хлопьев, насыпанная в углу маленькой горкой. Как промокательная бумага.
Я вошла в полутемную комнатку с этим бедным подносом, поставила, и Бродский жадно выхватил из стопки какой-то несвежий листок и одним движением скрутил папироску – тоненькую совсем, но было видно, как ему вкусно будет её курить.
— Эх, всю жизнь мечтала научиться делать самокрутки, и ничего не успела уловить — так виртуозно вы это сделали! — не знаю, на что я рассчитывала, делая это наглое заявление. Разумеется, он не собирался отвечать, да и я не собралась ждать ответа, весь мой запас смелости вышел, а с ним и я. Возвращалась в дом, кляня себя за вечные дурацкие попытки шутить, не к месту и не ко времени.
В нашей с младшей сестрой комнате ночевала сегодня её подруга. Нужно было укладывать обеих, но я всё вспоминала раз за разом, как ловко была скручена папироска. Машинально я вертела в пальцах обрывок бумаги, подобранный с принесённого назад подноса. Разумеется, у меня ничего не получалось, как и всегда, но потом меня осенило: дело-то, наверное, не только в умении, но и в бумаге. Я верчу салфетку, а тут нужна особая, вот из этой стопки. Эта оказалась получше. Определенно, стоило потренироваться.
Я сунула поднос на подоконник и взяла следующий листок. Он был не белым, как и остальные. Никакая не специальная бумага, просто листы из старой книги, не один год провалявшейся на чердаке, в сарае, а скорее — у печи, для растопки. Края обожжены, налипли какие-то мелкие засохшие насекомые. Текста, впрочем, не было — только рисунки. Чёрно-белые изображения групп людей. То ли порнография, то ли схемы спасения людей от разных видов смерти. Всматриваться в это не хотелось. Я выхватила из середины самый обожженный лист, треугольный — он обгорел по краям и внутри так, что получилась кошачья голова. Глаза, нос. Надменный рот. Очень достоверно — и крайне неприятно. Бумага плотная, видимо, с форзаца, я поняла это, когда решила смять его и выкинуть в окно. Хорошо ещё, что я унесла с собой это убожество.
Девочки уже улеглись, я погасила лампу и закрыла глаза. В момент пограничья, который иногда улавливается — когда вот-вот заснёшь — мне отчётливо прошептали в ухо: «Света-а-а, уходи отсюда». Так бывает, знаю, но не успела я подумать, что мне это показалось, как услышала это опять и опять. Я вскочила, включила ночник и увидела, что и сестра, и подруга с ужасом смотрят на меня.
— Ты это сказала? — заорала я на подругу, — Быстро отвечай — ты? — но она только таращилась на меня, глупая корова.
Мне стало страшно как никогда. К тому же на улице поднялся ветер, сильный настолько, что задувал под отставшие у потолка обои. Но я не имела права показывать, как мне жутко — нельзя напугать маленькую сестру.
— Пойдём, — сказала я ей. — Я покажу тебе, что тут никого нет, мы закроемся на замок и заснём.
Про «закроемся» я вспомнила поздновато: руки были заняты подносом и дверь на улицу я не заперла, теперь она была нараспашку, ветер легко её открыл. Проём, ведший в соседнюю комнату, был занавешен жёлтыми шторами.
— Сейчас заглянем туда и увидим, что там никого нет! — от страха я не говорила, а кричала, стараясь заглушить его криком. — Там никого нет! — хотя сразу увидела, что шевелящиеся от ветра занавески кто-то придерживает посередине.
Тем не менее я рванула их в разные стороны. Они не поддались — держали крепко. Я сделала вид, что этого не заметила, и рывком отодвинула их в сторону, мы вошли, остановившись на пороге. Комната была свободна от мебели и прекрасно освещена: свет уличного фонаря бил в окна, занавески раздувало как паруса. Темноты не было, нигде, но спокойней от этого не становилось. Наоборот.
— Видишь? Тут никого нет! — надсаживалась я.
Хотя он там был. Был.
Входная дверь оставалась открытой настежь, и хорошо освещенная дорожка вела к летнему домику, где ночевал Бродский. Какие-то полсотни метров.
— Не бойся, мы сейчас пойдем к дяде… дяде… Льву! К дяде Марку! — я знала, что никакой он не Лев, его зовут иначе, называла другие библейские имена, но мне было никак не вспомнить это имя. Никак. Такое простое, я знаю его сто лет!
Я видела его, разговаривала с ним, он учил меня крутить самокрутки! Но имени я не помнила. Кричала что-то туда, в сад, зная, что спасенья нет. Без имени меня туда не пустят.
Я проснулась мгновенно, без осознанного перехода из сна в явь. И вспомнила: Иосиф.