Бабочки

«Весёленькое дельце», — подумала Икота Карловна, внимательно рассматривая пациента.

— Коклюш Гийомович, не понимаю, зачем вы меня позвали? Это явно не моя область, — сказала Икота Карловна, обращаясь к плюгавенькому мужчине в белом халате и неопределённо указывая на область в районе живота пациента.

— Как же не ваша? — возразил Коклюш Гийомович, поправляя тонкими длинными пальцами съехавшие очки, — По-моему, вполне ваша, голубушка. Видите, что творится?
Икота Карловна видела. Вернее, такого она ещё никогда не видела. Она смотрела на пациента и пыталась понять, как такое вообще могло произойти.

Больной лежал на больничной койке и весело смотрел на двух растерянно-задумчивых персон с профессорскими званиями. Он блаженно улыбался, а в глазах поблёскивала теплота нежной любви ко всему миру, как будто он, вот прямо сейчас и немедленно, готов весь этот мир заключить в объятия, расцеловать и закружить в вальсе.

— Как вы себя чувствуете? — в который раз спросил у пациента Коклюш Гийомович, указывая Икоте Карловне взглядом на подопечного и покачивая головой в его сторону, как бы говоря «смотрите, смотрите, что будет».

— Великолепно! Превосходно! Изумительно! — отозвался недужий, — Я даже могу встать. Нет! Вскочить! Бежать! Возможно, даже... летать! А?!
Икота Карловна нервно охнула и сделала едва заметный шаг назад. Но человек она была выдержанный и врач, поэтому шаг, действительно, оказался не таким уж выдающимся.

— Что вы! — выпалила она, взяв себя в руки, — Лежите, лежите. Вам пока что показан постельный режим, а то... расплескаете ещё. Да и это... Ох...

Она призывно посмотрела на Коклюша Гийомовича, демонстрируя желание выйти за дверь и обговорить дальнейшие, возможно, невозможные действия.
Оставив пациента с благостной улыбкой на устах и наедине с его внутренним миром, они удивительно слаженно покинули покои и, тихонечко прикрыв за собой дверь палаты, задумчиво уставились каждый в своё никуда.

Икота Карловна, поправив воротничок, который, впрочем, и не съезжал, первой не выдержала напора собственных мыслей и тихо заговорила:

— Итак, профессор, ваши идеи по этому поводу? Всё это, — она нарисовала в воздухе окружность, как будто хотела заключить в разумные границы всё, что увидела, — всё же лежит не в моей сфере. Да и не вашей, если уж на то пошло. У него же ни температуры, ни сыпи, ни... коклюша! Человек просто... счастлив? Разве это диагноз?

— Мда... Не наш, — протянул Коклюш Гийомович, почёсывая подбородок. — Не наш... Счастье, Икота Карловна, вполне может быть симптомом. А ваша специализация — явления, скажем прямо, непроизвольные, неожиданные и... очень живые.

— Он не икает! — категорично отрезала Икота Карловна.

— Полагаю, приглашать Колита Георгиевича и Катаракту Корнелиусовну тоже нет никакого сколь-нибудь приличного смысла, — продолжал рассуждать вслух профессор.

Он медленно расхаживал туда-сюда, останавливаясь время от времени и покачиваясь перекатами с пяток на мыски, нашёптывал что-то себе под выдающийся нос и непрерывно теребил пуговицу на белоснежном халате.

Случай был из ряда вон, и даже куда дальше. Икота Карловна, не выдержав нарастающего напряжения, схватила профессора за рукав и, пристально вперившись ему прямо в глаза, быстро заговорила:

— Вы же видели его, профессор, — она кивнула в сторону палаты. — Это же энергетический коллапс благополучия! Буквально! У него, — тут у неё предательски перехватило дыхание. — У него... Живот колышется, а в глазах море плещется!

Взгляд профессора, бесцельно бродивший до этого по больничному коридору, вдруг наполнился живой мыслью и прояснился. Он уставился на Икоту Карловну, выждал несколько секунд и восторженно сообщил:

— Голубушка! Да вы неоспоримый гений! Кажется, я знаю, что с ним случилось. С ним случилась буквальность! Да-да! Самая настоящая, ничем не завешенная, колющая глаза буквальность! Ох, коллега, мы свидетели поистине невероятного, до крайности невозможного, восхитительного в своей уникальности события! Эйфория Этьеновна не даст мне соврать! Идёмте!

Коклюш Гийомович вздёрнул подбородок, подмигнул Икоте Карловне и решительно открыл дверь в палату.

Пациент сиял. Его соседи по палате непроизвольно щурились, хотя никакого света он не излучал. Это было что-то внутреннее, непостижимое, невидимо расползавшееся по бренности сероватых больничных стен, по застиранной тленности постели, по неугомонной временности всего в этом месте. Море счастья всё также плескалось и блестело в его глазах, а в животе что-то или кто-то нарушал покой, вызывая волны и мурашки.

— Ага, вот оно, — сказал профессор, обращаясь к Икоте Карловне. — Обратите внимание, коллега, он не просто счастлив, это не какие-то незамысловатые, изученные вдоль и поперёк лучи добра. Это самые настоящие бабочки!

Произнеся это, Коклюш Гийомович торжествующе посмотрел на Икоту Карловну, видимо ожидая, как минимум, пусть и самых маленьких, но дифирамбов.

Икота Карловна нахмурилась, пытаясь переварить сказанное. Методы диагностики Эйфории Этьеновны она, конечно, изучала, это были беспрецедентные, новаторские шаги. Но чтобы так... эмм... авангардно подходить к решению. Такого она никак не ожидала.

— Коклюш Гийомович, — мягко обратилась она и осторожно поинтересовалась, — вы намекаете, что больной съел бабочек? Буквально? И они у него там... вылупились? Это же кошмар.

— Ну, какой кошмар, ей-Парацельсу! — добродушно усмехнулся профессор. — Это самое настоящее чудо. Для него метафоры стали реальностью. Его душа, обладая исключительной человечностью, воплотила, так сказать, в жизнь самое прекрасное из чувств. Он влюблён, коллега. Влюблён.

Профессор лучился самодовольством от осенившей его догадки и лоснился, наслаждаясь замешательством Икоты Карловны, которая, округлив глаза, переводила взгляд с профессора на подопечного и обратно.

— Значит, по-вашему, недуг — это чувство? — наконец произнесла она.

— Именно, — ответил Коклюш Гийомович, снова взявшись теребить пуговицу халата, — Самое могущественное из них...

— Бабочки в животе, — медленно произнесла Икота Карловна, — и море счастья в глазах... Это потрясающе.

— Именно, — повторил профессор.
Врачи переглянулись. Диагноз был ясен и совершенно не подходил ни под одну медицинскую статью.

— Ну-с, голубчик, — ласково сказал профессор, подойдя к кровати ныне неприлично здорового подопечного, — вы совершенно свободны. У вас ровным счётом ничего плохого нет.

— И я могу лететь?! — радостно спросил здравый, и в его глазах над морем счастья вдруг засияли искры надежды.

— Ну-ну, не так сразу, — протянул деликатно профессор, — не то распугаете народ ещё. Пойдут жалобы, подмочат репутацию больницы. Но со временем... Со временем.

Врачи вышли из палаты. Они ещё долго будут переосмысливать и вспоминать этот день, когда судьба ткнула их медицинские души в необъяснимую ирреальность, в которой чувства оказались куда реальнее смыслов. А бабочки. Да что бабочки — пусть порхают. Пусть щекочут и вызывают мурашки. Ведь, мир, в котором есть место для чуда, всегда будет добрее, а человеческое сердце, верящее в чудеса и себе, с готовностью примет самое непостижимое, но такое искреннее чувство — любовь.

26.12.2025