Унесу с собой

Я прижимаюсь к мокрому металлу, подставляя щёку под колкие удары дождя. Очередному порыву ветра вторит металлический скрежет, от которого сердце замирает, а пальцы ещё крепче сжимаются, словно пытаясь вонзиться в сталь фермы, висящей на двух тонких прутках.

Страх на мгновения сменяется гордостью за точность своих расчетов. Но глупо, конечно, что роковой нагрузкой стал я, а не ацетиленовый баллон, который Данила должен был прикатить сюда в свою смену. Сопляк! Всё из-за него. Выдыхаю накатившую злобу и еле удерживаюсь от того, чтобы посмотреть вниз. «Ни за что», — говорю я себе, прекрасно осознавая: сорок метров пустоты — не самое страшное, что там увижу.

Я задираю голову и прикидываю: до балки перекрытия сантиметров тридцать, не больше. Подтянуться, перехватиться за те гайки, потом обломок уголка — и можно будет встать на ноги. А потом спуститься, отлежаться день — и начать новую жизнь. В которой Рита точно будет со мной. Может, и лучше, что ацетилен ни с того ни с сего бахнул на этаже, выбросив меня прямо на ферму? Меньше вопросов будет. Только бы выбраться.

Снова порыв ветра и страшный скрежет. Вперёд! Рука уже уверенно держится за уголок, когда раздаётся сдавленный стон. Как это сложно не смотреть вниз! И я сдаюсь. Данила, ещё там, на краю. Медленно, по миллиметру, его пальцы съезжают по стали, а подошвам уже не на что опереться. Сопляк! Что Рита могла в нём найти? А ведь так хорошо всё было до той дурацкой прогулки втроём.

Мой взгляд встречается с Данилиным, и я осознаю: в его глазах не ужас. Не мольба. Отчаяние. Сколько раз я мечтал, чтобы он исчез. Испарился. Перестал существовать. Почему же видеть, как это происходит, просто невозможно? Я выплёвываю ругательство и разжимаю руку. Ненавижу его, себя, дождь, темноту, дурацкую железку и так не вовремя взорвавшийся баллон. Но всё-таки спускаюсь. И когда пальцы Данилы соскальзывают с края фермы, я хватаю его руку, успевая заметить, как он начал открывать рот, чтобы вскрикнуть.

Вместе с ним ору я, чтобы выплёскивающейся яростью дополнить недостаток сил. Медленно-медленно сокращается расстояния до удобного выступа. Сквозь шум в ушах откуда-то издалека доносится металлический скрежет и чей-то крик. Я опять смотрю вниз и с удивлением понимаю, что вместо злости чувствую жалость. Кажется, я даже пытаюсь улыбнуться и снова кричу, подтаскивая Данилу к поперечине фермы, на которой можно стоять настолько уверенно, насколько это позволяет висящая на сорокаметровой высоте железяка.

Теперь я с Данькой лицом к лицу. Он ошарашенно смотрит на меня, как будто впервые видит. В каком-то смысле так оно и есть. После неимоверного напряжения всё тело охватывает усталость, и я не сопротивляюсь ей. Здесь мы продержимся хоть час. Я выдыхаю, немного расслабляюсь. Начинаю чувствовать уколы усилившегося дождя и то, как сильно болит затылок и спина: всё-таки нехило меня приложило о ферму взрывом, чудо, что не вырубился.

И вдруг проваливаюсь. Успеваю только судорожно сжать пальцы и вскрикнуть на пару с Данилой, как полёт прекращается. Мы покачиваемся на ферме, которая теперь держится только на одном прутке. Исписанные расчетами листки встают перед глазами: лишние сто кило она ещё, может, выдержит, но не больше.

Решение приходит само собой. Самое справедливое из всех, что существуют. В конце концов, Данька ни в чём не виноват. Я оборачиваюсь к его белому лицу.

Всё-таки сказать об этом непросто. Но нужно.

— Береги её, — цежу я сквозь зубы и ловлю на себе непонимающий взгляд Данилы. Да, чувак, я непростительно ошибся, когда решил, что из нас троих надо вычесть тебя...

— Риту береги, — говорю я чуть громче. — Прощай.

Я отталкиваюсь от холодного металла и под голос Даньки, бесполезно кричащего моё имя, проваливаюсь в пустоту, унося с собой страшную тайну. Ответ на вопрос, из-за кого рассчитанная на многотонную нагрузку ферма может выдержать только одного.