Скорее всего, было так
I
— Горе вам, лицемеры! Вы связываете бремена тяжёлые и неудобоносимые, а сами и перстом не пошевелите.
«А ведь, дело говорит», — думал он, — «верхушка только о себе печётся. Налог... Но обирают-то нас... Откуда мне взять денег, когда сына прелюбодейки не берут даже рыбакам помогать. Отец отрёкся, мать побили камнями... Говорят, согрешила даже не с соседом, а с солдатом... Бывает, в базарный день перехватишь асс-другой, разве это жизнь?».
— Кто из вас без греха? Первый брось в неё камень.
«Вот-вот, за кем из этих законников не погляди, и к блудницам ходят, и, чего доброго, с чужеземцами говорят, а нам, знай, день субботний почитай... Хорошо его почитать, когда мошна полна...»
II
— Ты любишь и умеешь считать? Ты обездолен и гоним. Вот ящик, добрые люди подают нам от щедрот своих. Храни его и веди наши расходы, и не забывай о таких как ты. Много званных, но мало избранных.
— Хорошо, господин. Я сделаю по твоим словам.
— Я — не господин.
III
— Об одной заблудшей, но найденной овце, пастырь возрадуется больше, нежели об уцелевшем стаде. Я пришёл призвать не сытых и довольных, но нищих и обездоленных.
«Это справедливо. Мы есть, но никто нам и руки не подаст, а чем мы провинились? Где сказано, что дети за отцов (или матерей) отвечают?»
IV
— Закхей! Сойди скорее, ибо сегодня надобно Мне быть у тебя в доме.
«О-о-го, он даже всеми презираемого сборщика податей приветил... Таки, он действительно всех людей любит. Что же? Возможно, зря я того здоровяка назвал дураком, как там его, Каменный, что ли. Ладно, мы же примирились».
V
— Отдавайте кесарю — кесарево, а божие — богу.
«Да-да-да, сами-то они только и получают, что с простых рыбаков, да с землепашцев, а всё кесарь у них виноват. А что они платят? В геене им и место!».
VI
— Думаете ли вы, что эти галилеяне были грешнее всех галилеян, что так пострадали? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете.
«Что он несёт? Перед кем мне каяться? Да и что я сделал? Да и эти люди просто выступили против иудейского налога, раз их законники не принимали. Да и зачем им платить, раз они — не богоизбранные?».
VII
— Говорят, кесарь сказал наместнику, что галилеяне — не хуже нас.
— Говорят, что скоро поборы упразднят, сам Тиберий сказал, что не хочет, чтобы с его овец сдирали шкуры, их должно стричь.
— Кажется, синедриону когти-то пообстригут.
— Молчал бы ты, Шломо, даром, что звать тебя, как мудрейшего из царей.
«Так-так-так, не нравится мне это, люди судачат всякое. Синедрион — не глупее этих болтунов, ой-ой-ой, нехорошо всё это кончится».
VIII
— Я пришёл не нарушить завет, но исполнить его!
— Я пришёл не мир вам дать, но меч!
«О-о-о, куда я ввязался, о-о-о! Ой-ой-ой, только бы не было войны, о-о-о! Надо срочно что-то делать. Ой, надо-надо. Он, таки, сам понимает, что несёт? О-о-о!».
IX
— Я знаю опасного бунтовщика, сколько вы мне дадите, чтобы я предал вам его?
— О ком ты? О том нищем бродяге, что говорит о царствии небесном? Зачем он нам? Он — не ягнёнок, да и песах ещё нескоро.
— Первосвященник, ты не понимаешь, он хочет собрать галилеян, идумейцев, и прочих отбросов, и разрушить хрупкий мир с иноземцами, люди ропщут, среди его друзей есть зилоты, это плохо кончится.
— Хорошо, что ты ещё имеешь сказать?
— Я знаю, где они сегодня соберутся.
— Ты получишь тридцать сиклей, говори.
X
— Я не нахожу вины в нём.
— Распни его! Мы имеем закон, и по закону нашему он заслуживает смерти! Если ты отпустишь его, ты — не друг кесарю!
«Что же я наделал?! Даже жестокий наместник, убивший несчастных галилеян хочет отпустить его... Теперь ему конец... Синедрион не захочет ударить в грязь... Кто теперь подаст мне, кто поможет?» — такие мысли проносились в его голове, — «Я обрёк сам себя... Всеми презираемый...»
— Согрешил я, предав кровь невинную! — Он бросил кошелёк на ступени храма.
— Что нам до того? Смотри сам.
XI
— О-о, кедр мой ливанский, о-о, лоза нескудеющая, позволь я отведу тебя в прекрасное место, где мы сможем насладиться красотами вида на Иерусалим.
— Шломо, мы только полюбуемся видами.
— О-о, халцидон моего сердца, бесценнейший смарагд, всё, как ты скажешь!
***
— А-а-а, Шломо, тут висельник!!!
