КОЛОКОЛЬЧИК

Ехали с вокзала через райцентр. Не быстро, дорога местами на ремонте. Племянник обхватил руль, навалился слегка на баранку широкой грудью. Румяный, ладный, крепкий парень. Улыбался. Рад встрече: «Похож на иностранца. Столько лет, как уехал? Я школу заканчивал. А вот же — вернулся! Хоть бы и в отпуск, а все равно. На Степку моего порадуется».

— Степка, должно быть, спит! — улыбнулся мужчина рядом.

— Молокосос.

Приезжий всматривался в пейзаж за окном, отыскивая памятные приметы, перемены точно определял. Высматривал важное после долгого отсутствия. Волнение приятное возникло, окружающее не казалось убогим, как прежде, когда уезжал юношей.

— Стой! Иван, остановись! — Приказал вдруг.

Водитель резко притормозил, машина вильнула, остановилась вперекос. Спросил тревожно:

— Дядь, Вить... укачало?

— Как же меня может укачать? Скажешь, не подумавши.

— Перепугался малёха!

— Мне сейчас даже очень хорошо! Только постричься бы надо, вот оно что, — приподнялся, глянул в зеркало заднего вида. — Явлюсь на порог, пудель кудлатый! Непорядок! Подождешь? А нет — не беда, такси возьму.

— Ну, это нормально. Дело хорошее! — засветился синими глазами Иван.

Приезжий выбрался из машины. Постоял немного.

Недалеко тонко блеяла коза. Невидимая птица пела высоко в кроне чахлого клёна. Мужчина слушал, улыбался слегка. Промчался трескучий мопед, оставляя вонький сизый выхлоп.

Мужчина хмурил брови.

Шагнул через убитый газон, обошел корявый ствол, выцветший примерно на метр, после весенней побелки. 

Прямиком вышел к небольшому двухэтажному зданию.

Первый этаж облицован белым сайдингом. Длинной полосой над окнами-пакетами — чёрным по розовому фону витиеватая вывеска: «Salun — Spa, Парикмахерская». Хмыкнул.

— Пахермахерская. Явропа! — вспомнил с иронией местное «наречие».

Второй этаж некрасиво выпер наружу: серые бревна, трухлявые с торца, давно не крашенные деревянные рамы, тюлевые занавески неопределённого цвета, герань на неуверенных подоконниках. Крыша нахлобучена на дом. Казалось, бревна раскатятся в любую минуту, останется нижний этаж, открытый непогодам.

Мужчина подумал: губы накрасили, а туфли не почистили!

Племянник открыл дверцу, закурил, не выходя из машины, глянул вслед. Покачал головой, вернулся к весёлым мыслям накануне приятной встречи.

Колокольчик на двери звякнул. Мужчина поздоровался, увидел женщин, числом пять, сгрудившихся в небольшой комнатке перед зеркалом-трельяжем. 

Беззвучный шабаш музыкального клипа метался цветным безумием под высоким потолком. Календарь скручивался по углам папирусом, дарил выцветшую улыбку вечно молодой Софии Михайловны Ротару.

Запах уксуса вперемешку с парфюмом и мужским дешевым дезодорантом. Пол неровный, устремлённый в сторону улицы плохо подметен.

«Что-то они... Столько женщин, а подмести некому».

Спросил:

— Тут исключительно дамский салон, или можно привести в порядок прическу одинокому джентльмену? Легкий пирсинг, кольцо в ноздрю, гвозди в уши, ваксинг, мелирование и наращивание волос, ногтей и прочего хозяйства?

Женщины дружно засмеялись, не стесняясь обмазанных краской волос, неряшливых голов, будто из воды вынырнули, полудомашнего вида и незавершенных штрихов радикального макияжа последней надежды.

— Можно, можно, кресло свободное.

— У нас мужчины в дефиците!

— Не стесняйтесь, проходите!

— А где мастер... мастерица?

— Это я. Присаживайтесь.

Женщина лет тридцати отделилась от стайки, показала рукой на вытертое по бокам кресло с «пролежнями» в соседней, совсем крохотной комнатенке.

Миловидная, среднего роста, волосы русые, короткие. Спина прямая, шея открытая. Грудь мелькнула в разумном вырезе чистого серого халата.

Просматривалась в ней аккуратность, и еще приметил, мгновенно и безошибочно, чему не нашёл сейчас определение. Выделил именно её среди товарок, хотел, чтобы она занялась его прической, был рад, что не ошибся.

Отметил карие глаза.

Сел в кресло основательней, повертел головой, убедился, что поступил правильно — стричься приспело.

Позади в окно виден парк, пыльные деревья. Бабуля катила коляску с мешком картошки. Подумал, что похожа на пешехода на «зебре», в зеркале заднего вида.

— «Присаживайтесь». Приставка «при» означает кратковременность действия глагола. Извините за нотацию. А теперь давайте за меня возьмемся. Доверяю свою голову.

Женщина обвязала вокруг крепкой шеи темную пелерину. Расправила на плечах. Потом посмотрела пристально в зеркале, пальцами едва коснулась волос. Немного рассеянно.

— Как будем стричься?

— Покороче. Я потерял форму головы. Потерялась голова.

— Голову нельзя терять, а чтобы было красиво, можно.

— Верно. Хотя я и так... в меру упитанный. Как Карлсон. А вот... голова! И одинокий.

— Что-то не очень верится, — стрельнула глазами.

— Представьте себе, такая история... леденящая кровь. Даже кошмары стали сниться.

— Страсти какие! Почему так?

«Брови натуральные. Терпеть не могу рисованные», — подумал и сказал:

— Кудри вьются, локон душит, голова мокрая, просыпаюсь от ужаса. Надо привести волосы в соответствие с прической. Поздно патлами обзаводиться, да и не люблю я долгогривых. К тому же старость...

— Вы же не старый. Не обманывайте!

— Не буду кокетничать. Не к лицу.

— Подстригу коротко, моложе станете.

— На границе остановят. Не пропустят в Евросоюз.

— Пропустят, куда денутся.

— Я на вас сошлюсь. Или вернусь на ПМЖ. Пока будет идти суд по правам человека в Брюсселе.

— Вы издалека?

— Из Ирландии.

— Правда?

— Представьте себе. «Зеленый остров».

— Далековато. И что же вы там?

— Живу я там. Вы — тута, а я — тама!

— А как туда попали? Если не секрет.

— Разве я похож на шпиона? А вот, собрался с духом и поехал. Помните, у Пушкина, в «Борисе Годунове»: «...Мне вечная неволя угрожала. За мной гнались, я духом не смутился, и дерзостью неволи избежал». В хорошем смысле попал. В заграницу. Сначала тоскливо, конечно. «Если вы утонете, и ко дну прилипнете, полежите день-другой, может быть — привыкнете». Стишок из девяностых. Так вот просто.

— Давно мне никто стихи не читал. А до этого, где жили? — засмеялась она.

— Так что делать-то на вахте? И спляшешь, и споёшь, и стихи разучишь. Здешний я. Из Ждановки. Правда, не был давно. Из Ирландии добираюсь, утренней лошадью, можно сказать. Который год не могу добраться. Столько лошадей загнал-поменял. Уж сестры, наверное, стол накрыли. Завалили вкуснятиной, настряпали с любовью, ради такого случая.

— И где лучше?

— Где нас нет, там лучше всего. И, что поразительно: с каждым годом именно там лучше и лучше. Можете не проверять.

Машинка трещала, они улыбались друг другу через зеркало, обменивались пытливыми, улыбчивыми взглядами.

Ему были приятны прикосновения рук.

— Решили оставить чуб? — спросил он.

— Приведем в порядок. Подровняем.

— Мастеру видней. У меня форма головы сложная.

— Приедете к столу — краси-и-и-вый! — глянула, оценивая работу.

— Мужчине комплименты не особенно важны. Но все равно спасибо.

Снова улыбнулся.

Она едва сместила уголки губ, глаза опустила. Получилось мило, он, отметил.

— И как вам там живется?

— Нормально. Трудимся от зари до зари.

— Кем?

— В порту, на грузовом терминале.

— Язык знаете?

— Английский. Прилично. Иначе не получал бы двадцать пять евро в час, но думаю это не предел.

— Сложно?

— Думаю на русском. Чтобы родину не забыть. Как без этого?

— И в каком городе?

— В Дублине. Столичный парень!

— Хорошая страна?

— Нормальная. Вам бы чиновников поскромней, было бы неплохо.

— Это уж точно! Мне кажется, ни в одной стране такого нет.

— По-разному. Я много стран повидал.

— И давно уехали?

— Да уж много лет набежало. Живешь, живешь, однажды начинаешь понимать... И что же, переходить нелегально границу? В Дублине на съемной живу. Сюда с прошлого века не показывался. Поступил в мореходку. Тут съежилось, рядом другое выросло. Жизнь пустоты не любит, заполняет пустоту. Людьми, растениями. Даже дураками и чертополохом. Что одно, и тоже. Факт!

— Родня-то здесь осталась?

— Почти и нет. Сестры старшие. Внуками обзавелись. В возрасте. Когда теперь снова свидимся?

— Здесь немного снимем? Виски сделаем косые?

— Конечно. Мне нравится. Хорошие у вас руки. 

— Спасибо. А мы тут живем примитивно, как идиоты.

— Отчего же именно идиоты?

— Верим всему, что в телике трындят от рассвета, до заката, уши забивают. Потом злимся на себя, опять обманули. Ну, разве не идиоты? Дорого там жить?

— Зарплаты высокие. Главное найти работу. В язык упирается. Там всякая работа есть. Айтишники ценятся. Сосед, молдаванин, пиццу развозит, с пяти вечера до двух ночи. Десять евро в час, восемьдесят за смену — доволен!

— Наши за границей — кто нянькой, кто горшки выносит за больными. Что хорошего? Что можно купить за один евро?

— За один евро? Пожалуй, пучок укропа!

— А стрижка сколько стоит?

— Примерно пятнадцать евро. До тридцати.

— Неплохо. И что же, у вас там свой мастер есть? 

Фен громко погнал горячий ветер. Они замолчали.

— Прекрасно! — оценил работу в зеркале. — Стригусь, где придется. Я не привереда, главное, чтобы аккуратно.

— Нормально?

— Мне нравится!

— Довольны своей жизнью?

— Нормально. День за днем. Размеренно. На этом очень время экономится, делаешь машинально, голову отключаешь. Потом копится, копится. Подспудно. И как схватит за горло, — сделал движение рукой под пелериной, остановился, волосы просыпались на пол. Пегие, пучками. — В один денек распрекрасный ка-а-ак навалится. Как пьяный на спину. Хоть волком вой. Потом отпустит, впрягаешься — и снова, вроде бы, неплохо!

Встал с кресла, повертел головой, плечи распрямил, изучил себя в зеркале.

— Замечательно.

— Заходите, будем рады.

— Сколько я вам должен?

— Сто пятьдесят рублей.

— Вот — пятьсот.

— Это много. 

— Извините, нет мельче. Самые мелкие, на вокзале поменял евро. В Дублине стригут хуже, а плачу больше. Плачуꞌ и плаꞌчу! Шутка! Мне вас порадовать, тоже в радость.

— Вы на маршрутке?

— Племянник поджидает. В-о-о-н он, дымит, как паровоз. На алой «Ниве». «Алые паруса». Такой вымахал... племяш. Был пацан, а встретил мужчина. Папаша новоиспечённый. Крестить будем Степку, сына его.

— Будете в наших краях — заходите.

— Спасибо. Деньги будут — забегу!

— Всего доброго. Вы веселый. Заходите, не надо денег. Нескучный клиент большая редкость. Таким и скидки придумаем.

— Берегите себя!

— Для кого — беречь? И вы себя берегите!

Мужчина вышел.

Стояла у окна, смотрела вслед. Села в кресло.

«Залетный морячок. Ворвался, как... пират. Без ножика. Машина цвета свёклы варёной». — Вздохнула. 

Женщины за ее спиной переглянулись, обменялись короткими взглядами, засмеялись.

«Ржут, как... не знаю что!» — подумала, но было приятно, знала причину веселья.

Он стоял у машины, высокий, помолодевший после стрижки. Курил, хмурился, наклонялся к кабине, что-то говорил племяннику, изредка посматривая в сторону парикмахерской.

Шёл обратно, делая короткую отмашку руками. Высокий, энергичный.

Решительно бросил окурок в урну.

Зазвенел колокольчик.

Круто развернулась в кресле.

— Что-то забыли?

— Слышите? — показал рукой вверх, на дверной косяк. — Я знаю, для кого звонит этот колокол. Едем — в Дублин!