Девочка с серпом и дедом

Трудно винить ребенка, особенно если ребенок ты сам, но больше некого. Они требуют объяснений — как это всё объяснить?

Трояки, поведение и автобус «Орёл — Верхняя Гнилуша» завели меня летом в эту дыру.

В Верхнюю Гнилушу за нами приехал не наш дед. «Санитарно запущенный», — сказала про него мама шёпотом. Наш не мог встретить, у него мотоцикла с коляской не было, и он умер. Но даже таким он был лучше ненашего, не такой хищный. Пока мама в сельпо покупала этому деду селёдку за проезд, тот склонил надо мной коршунский нос и всё выспросил, такому носу попробуй не расскажи. За селёдкой стояла очередь, я начал сильно издалека, с прошлого года.

В первом классе учился с воодушевлением, рассказывал я, ко второму же окончательно всё про школу понял и скатился. «Ниже плинтуса», — сказала мама, до трояков. Ещё поведение. На уроках шуршу, в телефоне сижу, на замечания не реагирую. А когда вызвали ругать в учительскую — откусил у физрука блин.

— Со штанги? — крякнул чужой дед.

— Если бы... Он лежал на тарелочке, такой румяненький. Я всё смотрел на него и пока меня отчитывали — откусил.

Хищный нос понимающе закивал.

Блин мне дома не простили. Поэтому я с мамой всё лето буду приглядывать за бабушкой Сашей и читать книжки. А в августе нас заберёт на машине папа, бабушку тоже, ведь за ней теперь уход и глаз да глаз.

— Летом читать обидно, летом хочется надеяться на лучшее... — закончил я жалким голоском, смахнув воображаемую слезу. Думал разжалобить. Бесполезно, дед — как сухарь ржаной, и цвета такого же.

Из «Верхней Гнилуши», через «Нижнюю Гнилушу», мы потарахтели в бабушкину деревню «Волчий Ил». «Хорошая дорога, хоть не держись, у-у-у!», — прокричала мама и задрала руки выше пыли. Она ещё молодая у меня.

Как доехали, оказалось, что дырой я, неопытный городской, назвал не ту деревню. Волчий Ил дыра. Немножко чёрных домов, заросшие поля и лес вокруг.

— Интернета нет, — обрезала сразу мама.

— Совсем нет?

— Ни байта.

— Так не бывает!

Пока я телефоном пытался поймать палочки, на шум вышла бабушка Саша. Из нас троих она вспомнила только деда — похмурилась на него, и он уехал. Пообнималась охотно, но без понимания, что происходит.

— Мам! Мамуль! Ну ты что, не узнала? Кто я, ну? Кто к тебе приехал? — спрашивала мама уже в доме.

Бабушка махала рукой:

— Ой, да ты чего спрашиваешь? Я что, не знаю, что ли?

— Тогда как меня зовут, скажи?

— Да брось ты, совсем из меня дуру не делай! Придумают тоже, «как зовут», чего ты! — бабушка натужно засмеялась и ушла в кухню.

Мама ненатужно расплакалась. Я растерялся.

— Ты! Чего тут?! — повысила голос. — Нашёл интернет свой?

Я недовольно пожал плечами.

— Лицо попроще сделай! — прикрикнула она. — Не надо мне в доме таких лиц, я от них на работе устала. Умойся и приходи довольным.

Лучше не спорить, когда она такая.

***

Мы завтракали, и в дом вбежала эта девочка. Под носом грязь, в ладошках камень и яйцо, под мышкой кошка.

— Здрассьте! Это — Киса, — представила она кошку. — Это вам, от деда, — протянула она маме яйцо: большое, грязное, в густых мазках крови, будто его из курицы клещами драли.

Глаза у девочки кисьи, с хитростью, веснушки оранжевые, будто лицо апельсиновым соком оплевали, но красиво. И вся вообще светлая, красивая, красивее даже, чем девочкам обычно нужно.

Я подошёл:

— А камень зачем?

— От гуся или Трезора, кто первый нападёт.

— А в каком ты классе?

— А в третьем уже.

— А почему яйцо в крови?

— А дед кур лупит.

— А зачем?

— А по-разному. Нюрка вредная, Шурка — красивая, а Валентина стучит.

— Как, стучит?

— А не знаю. Клювом может, громко.

— А дед твой, наверное, тот, с мотоциклом? — догадался я.

Девочка кивнула.

В паузу влезла мама:

— Не стой столбом, угости гостью!

Я метнулся к холодильнику и взял первое, что в руку легло.

— Вот.

— Что это? — удивилась девочка.

— Кыр сосичка, — не растерялся я.

Мама прыснула.

— Приятно познакомиться, Кыр Сосичка, — засмеялась девочка. — А я Таня.

Она протянула руку, но в ладони был камень, а в другой дурацкий сыр, пожать не получилось ни одну. Таня тогда пожала плечами и умчалась в дверь, и на крыльцо, и по дороге, а я смотрел вслед и понимал, что так и остался Кыром. Сосичкой. Блин.

***

Таня тоже не отсюда, Верхнегнилушинская. Родители «колымят сезонку» у местного фермера, а её пока сослали к деду на присмотр.

— Отсюда я лето ненавижу, — итожила она. — И зиму тоже. Зимой родичи в Орёл курьерами едут. Жить-то надо. А я у деда кукуй.

— Ку-ку! — поддразнил я и получил в плечо.

Других детей в деревне не было, и мы общались. За утро повыхлопывали почти все бабушкины ковры, а как совсем пропылились — спрятались в яблочную тень, валяться на матрасе. Таня рассказывала за жизнь в деревне, а я в городе. Про кружки, бассейн, торговый центр с фудкортом, Майнкрафт, чатики, заветный айфон и всё прочее. Тане мои истории нравились, она сидела с прямой спиной. Такая спина бывает, когда очень интересно.

— У нас только в школе интернет, — жаловалась. — У деда ещё тарелка есть, но он «Карусель» не разрешает смотреть, жалеет электричество. А вместо гамбургеров мы картоху едим.

— Так переезжай, — сморозил я.

— Родичи обсуждали. Денег нет, жить негде.

— Да уж...

— Вот уж да...

Мы ещё повалялись, но только потому, что дед с утра к фермеру упылил. А так Тане полоть надо и поливать, ужин готовить. Я предложил помочь, лишь бы не домой, где грустная мама с глупой бабушкой.

Таня молодец, ловкая. И в огороде справилась, и по дому всё умеет. Картошку почистила, сварила. Селёдку помыла, разделала по-взрослому, порезала в большую миску, к ней лука ещё, маслом полила. Получилась красота. Заварила чайник. Расставила три тарелки с вилками, хлеб, кружки.

Деду понравится.

Дед разорался уже с порога:

— Танька, шоб тя леший на болоте облизал, ты чё с селёдушкой сотворила?!

Он заглянул в мусорку, пошебуршал в помоях.

— Куда головы подевала?

— Киске отдала...

— Совсем спятила девка.

Миску с красотой дед убрал в холодильник:

— Это на завтра.

И вышел.

Мы молча положили себе по картофелине.

Со двора раздались Кисины визги. Вернулся дед с тремя рыбьими головами в расцарапанных руках. Кинул их на стол, даже не помыв, и принялся обсасывать каждую, потом захрустел и пожрал их полностью, со всеми глазами.

Я смотрел на него, как заворожённый, к своей тарелке не притронулся даже. Таня тоже немного от картошки съела.

После ужина дед быстро убрал еду, вытер липкую клеёнку, тряпку отряхнул в руку, а крошки, на раздумывая, забросил в рот. Потом выжал из тряпки в рот пару капель селёдочного рассола.

— Чего добру пропадать-то.

Он помыл тарелки в рукомойнике, ситечко с остатками еды тоже вытряхнул в рот и зачмокал.

— В следующий раз давай у нас ужинать, — шепнул я Тане. Та кивнула.

Так мы окончательно сдружились.

***

Каждый день мама обдирала бабушкин календарь, но тот оставался таким же толстым.

— Только в деревне остались настоящие отрывные календари. Такой не просто сообщает дату, он говорит с тобой о жизни, — делилась мама мудростью.

Она умничает, чтобы взбодриться и меньше грустить. Бабушка Саша скатилась, поведение её совсем испортилось: она капризничает, отказывается спать и мыться, ест только творог с хлебом и днями смотрит в окно. Если услышит о переезде — устраивает истерики с катанием по полу.

Мама протянула листик мне. Отрывной календарь — пока единственное, что я читал на каникулах. Сегодня узнал о вторнике, о растущей в знаке Девы Луне, о том, что бла-го-при-ят-но сеять лук на перо, а заготовку и у-ко-ре-не-ни-е черенков делать не ре-ко-мен-ду-ет-ся, ещё надо славить целительную Боголюбскую Богоматерь...

Но главное — сегодня первое июля! Июнь лета пронёсся, я и не заметил. Скоро домой, а только привык. Удивительно! Оказывается, летом и в деревне можно жить.

Я поделился открытием с Таней.

— Я же живу... — расслабленно ответила она. — Хоть и скучно...

Мы валялись под яблоней, она тыкала травинкой в муравейник, потом облизывала. Я отгонял муравьёв.

— Да, тут хорошо — сказал, глядя на неё. — Если б не бабушка... Тань, у вас нигде тут картины волшебной Богоматерицы нет? Которая лечит? Может на чердаке, в пылище?

— Дед бы давно нашёл и продал.

— Жалко, нельзя людей чинить, как гаджеты, — мечтал я. — Вот весной смарт тупить начал, я его перезапустил и норм. И ноуту помогает: выключил, потом включил...

Таня будто не слушала, задумалась и стала необычно красивая, пришлось её поцеловать. Сам такого не ожидал. Взрослые целуются с языком, поэтому я не только чмокнул в губы, а успел немного их лизнуть. Теперь я смотрел и пытался понять, как она отреагирует. Толкнёт? Убежит?

Но она сказала:

— Я однажды упала головой и отключилась. Потом включилась опять.

Ещё чувствовался свежий привкус девочки, кисленький... К чему это она?

— Если ударить по голове, то можно выключить человека. А потом включить. Перезапустить, понял?

— То есть, я могу перезапустить бабушку?

— Ты же хочешь ей помочь? Или боишься, Кыр Сосичка?

Она смотрела кисьими глазами, а я ничего не боялся.

Следующим утром, не теряя времени, мы полезли в дедов в сарай за инструментами.

— О, может этим? — Я крутил в руке деревянный молот Тора.

— Таким только шишку набьешь, — авторитетно заявила Таня.

Я взял лопату.

— Замучаешься таскать.

Взвесил на руке кирпич.

— Не, этим больно.

— Тебе не угодишь. Это что? — спросил.

— Кривулина с ручкой.

Стало темнее и хриплый голос процедил сзади:

— Это серп.

Дед перегородил выход сарая.

— Он от деда остался.

Таня удивилась:

— Так ты и есть дед.

— От того деда, который раньше всех тут жил, от изначального.

Серп был не очень тяжёлый, ржавый, зато с затёртой блестящей ручкой. Таня тоже подержала, помахала. Удобно.

— Дед, мы возьмём?

Он молчал, разглядывал нас.

— Можно?

— Всё шляетесь, шатаетесь... — Дед осмотрел меня из-под бровей. — Лет через пять приедешь орлом с города, станешь барать её, как клоп стрекозу, дуру деревенскую, а?

Я не понял:

— Куда брать?

— Да хоть куда, — недобро усмехнулся дед и ушёл.

Про серп осталось непонятно, можно или нет, но мы забрали. Во дворе Таня поставила полено на колоду и примерилась, как бить.

— Тупой стороной надо, — показала она, — а то острый носик втыкается, видишь?

Я тоже попробовал, приноровился лупить по полену, чтобы сильно, но при этом и не очень.

— Ну что, готов? — спросила она.

— Не знаю...

Тут её осенило:

— Слушай, а давай сначала бабку Аню полечим? Её не жалко, если что.

— А чего?

— Её на Пасху на кладбище вороны обкаркали — не жилец она. Так дед сказал, он в этом разбирается. Она ещё и вредная. Погнали!

Мы побежали, я оглянулся — старик скалился нам вслед.

***

Из дома бабки Ани шумел военный марш.

— Уже обедает, — объяснила Таня. — Она всегда под марши обедает.

Мы постучались, но музыка ревела и нас не услышали. Вошли сами. За столом горбатилась бабушка, лицом похожая на изюмину. Перед ней кастрюля с варёным мясом, бабушка мяла его беззубыми дёснами. Она что-то сказала нам — не слышно. Пришлось выключить пластинку.

— Я говорю — под советский марш и беззубый говядинку разжуёт, — прошамкала она. — Вам чего?

— Дед передал, что на неделе медпункт приедет. Всем надо прийти на осмотр, — соврала Таня.

— Нутк, надо так надо. Порядок есть порядок. Без порядка и в могилу не зароют.

Я спрятал серп за спину и стал потихоньку обходить её сзади.

— При Ельцине такого не было, чтоб лечили. Дед мой как раз при Ельцине свернулся. А сейчас-то во как. И уезжать не надо, живи и живи. С бабкой твоей жаль не получилось, — повернулась она ко мне.

Я замер.

— Медицина отказалась — мы тогда давай сами. И кошку на голову ей клали, на больное-т место. И койку розгой пороли, на которой ночь спала. Гриб нужный заваривали. Бестолку всё.

Я продолжил приставными шажочками. Таня отвлекала:

— Дед говорил, ещё можно больного под насест ложить, чтобы куры обосрали. Болезнь тогда испугается и уйдёт.

— Это только с детями работает, проверено.

— Почему?

— Они не сопротивляются.

Я ударил.

Бабушка молча повалилась на стол. Лежала, не шевелилась. Из волос закапало красным. Мы замерли. Часы тикали наподобие марша.

— Мы знаешь что не продумали, — смекнула Таня, — как узнать, помогло или нет? Зубы же у неё от перезагрузки не вырастут.

— И чего теперь?

— Погнали бабу Валю лечить, она слепая, сразу поймём. А эта пусть пока перезагружается.

Баба Валя жила в тишине и сразу нам открыла, только постучали.

— Деточки, — обрадовалась она с порога, — пришли навестить, помочь бабушке! А я чую — радостно, будто Иисус по сердцу босичком пробежал. Глядь, и правда — детишки пришли.

И заулыбалась всеми своими морщинами.

Она села на табурет, Таня развалилась на диване, я стоял.

Старушка была маленькая, чистенькая и хорошенькая. И в доме было аккуратно и уютно.

— У меня же зрение пожилое, ослабленное, — жаловалась баба Валя, — а дети в городе. Кому мне помочь? Да хоть просто посидите рядом, поговорите, уже на душе мёд.

— А вы к детям езжайте, — предложил я из-за её спины.

— Не-е, город — нехорошее место. У меня там зубы желтеют. Да и не ждут...

Хоть и слепая, она повернулась и смотрела прямо на меня.

— Ты же Александры внук? Беда с ней... Её Анька всё лечила, лечила, — старушка махнула рукой, — бестолку. Я так думаю. В сумасшествие люди уходят сознательно, как в монастырь. К Богу поближе, от людей подальше, чтобы не доставали, понял? Вы с матерью и не доставайте.

Тут я ударил серпом в лоб.

Старушка съехала с табуретки. Мы не трогали, ждали минут десять — ничего.

— Да тупо это всё! — не выдержал я. — Слепая — это типа видео не работает, это камеру надо менять. Перезагрузка не поможет. Есть такие, у которых с головой проблема?

— Не-а. Никаких больше нет. Бабки закончились.

Таня ковыряла в диванном поролоне дыру и заметно в этом преуспела.

— Может деда твоего? У него точно с мозгами беда.

— Деда так просто не пробьёшь.

Это верно.

— Получается, потренировались? — спросил я, и голос дрожал.

— Получается так.

***

«Тяжело в учении — легко в бою», — это я в календаре на стене прочитал.

Дома всё быстро сделали. Зашли, пока мама возилась с огородом. Бабушка Саша как обычно пялилась в окно на кухне.

Я подошёл сзади и бумкнул.

Она упала и лежит.

«Глаза боятся — руки делают», — ещё одна календарная мудрость.

Внезапно зашёл дед, оглядел лежащую бабушку, но больше его заинтересовала тарелка с маминым яйцом «в мешочек». Он основательно уселся за стол, откусил половину яйца, прямо со скорлупой. Сосредоточенно прожевал и закинул в рот вторую половину. Капли желтка слизнул по-звериному со скатерти.

Мы молчали и смотрели, как он ест. Жутко.

— Ну чего, Раскольников, всех бабок угандошил? — весело спросил он.

— Я... Как лучше же...

— Молодец, прокурору так и скажешь. Давай это мне, — он указал на серп. Я послушался.

Дед аккуратно взял оружие маминым полотенцем, положил в пакет и подмигнул.

— Вот и славно. Теперь тачку тащи.

Стало страшно спрашивать, зачем тачка. В глубине себя я понимал, зачем, но не хотелось слышать это словами. Ведь тогда, сказанное вслух, всё стало бы по-настоящему.

Мама ещё гнулась в огороде и не видела, как дед увёз бабушку в тачке, как я и Таня пошли следом.

Докатили до участка бабы Вали, мимо дома — сразу к её бане. Дед на руках занёс бабушку Сашу внутрь.

Мы за ним.

На лавке, в тусклом свете оконца, свесив головы, сидели в ряд бабушки Аня и Валя. Сашу дед тоже подсадил в их компанию и сразу принялся хлопотать над ней, стягивать халат, лифчик, трусы.

Дед работал и нашёптывал:

— Так вот, Шурочка, так вот, красотка наша. Воротила нос — доворотилась. Вот тебе и танцы. Как получилось, так-то... Нюрка-змея тоже здесь, не ожидала, правда? Тварь ты злобная, Нюрка, так и сдохла тварью. Бог-то он вон как... А ты, Валентина, пойдёшь к участковому ещё жаловаться? Или расхотелось? Ведь не по-людски, да, вот и наказала тебя жизнь...

Потом будто опомнился и повернулся к нам:

— Раздевайте этих тоже!

Я встал как вкопанный, а сообразительная Таня не растерялась. Только она обращалась с бабушками, как с большими куклами: не столько раздевала, сколько играла.

— Порядок есть порядок, — говорила она низким голосом, пальцами шевелила при этом губы бабки Ани.

— Да-да, к Богу поближе, от людей подальше, — отвечала Ане баба Валя, таким же способом.

Потом бабушки стали гладить лица друг друга вялыми пальцами, трогать груди и даже попытались поцеловаться.

Деда это взбесило:

— Пошла вон, дура! — рявкнул, и Таня послушно убежала.

Закончил он сам. Одежду аккуратно повесил в предбанник.

Стало тепло, даже жарко — печь уже топилась.

Дед кинул перед печью охапку соломы, открыл дверцу, стащил кочергой горящее поленце, распахнул оконце.

— Пошли подруженьки попариться... И упарились... Да?

Да.

Ему пришлось выталкивать меня наружу, заторможенного.

Потом он ушёл в дом бабы Вали, наверное, чтобы сожрать там что-нибудь. А я всё стоял во дворе, смотрел.

Через полчаса загорелась крыша.

Прибежала плачущая мама.

Тушить, тушить.

Некому тушить и нечем.

Мама ревёт, как огонь в трубе, трясёт меня, спрашивает. Я стою, мысли в комки створожились — что тут скажешь?

Нечего сказать.

***

Дозвонились до начальника курса, долго ждали, пока я с занятий прибегу, принялись расспрашивать.

В агрокомплексе на территории деревни Волчий Ил обнаружен труп пожилого мужчины с серпом в голове. Следов убийца на оружии не оставил. Зато обнаружилась моя ДНК и кровь нескольких человек, всё многолетней давности. Как вы можете это объяснить?

Как это объяснить?

Как объяснить ледяной взгляд матери? Почему, как только стукнуло семнадцать, меня отправили в казарму школы полиции? «Для твоей же пользы», — говорила мать. С глаз долой, — понял я. Только здесь дошло, наконец, откуда у голых бабушек на шеях синяки, но разве это теперь важно?

Мать ошиблась, пользы никакой учёба не принесла: ДНК курсантов в общероссийской базе, вот и нашли, вот и позвонили.

Как объяснить, что через месяц после смерти бабушки папа подарил хищному деду наш автомобиль, а позже — бабушкин дом с участком? Что родители набрали кредитов и горбатились годами, чтобы выкупить у наследников бабушек их землю, дома и тоже подарить деду?

Что вскоре после того, как дед стал хозяином забытой деревеньки с хорошими дорогами, всю эту землю он сдал в аренду местному фермеру, чтобы тот мог растить индейку для половины страны?

Объяснишь ли, что богатый дед вряд ли поборол свою жадность, за что и поплатился? Что его наследница так хотела переехать в город, купить айфон, походить по торговым центрам и фудкортам, что на своё совершеннолетие вспомнила, как легко пробивается серпом голова, особенно, если бить острым носиком?

Только почему серп? И именно этот? Может так она посылает мне сообщение? Ищет меня, помнит, как помню её я, красивая Таня моя, хорошая, Танечка.