Помогите мне вернуться в Дрезден

273-0-St-Jnf.Feld.Ers.Batl-185

 

У этих варваров — странное представление о смерти. Нет, мы тоже готовы были отдать жизнь за идею. Но они совсем, совсем не такие, как мы.

Взять, к примеру, этого. Маленький, лысый, злой. Кой чёрт принёс его сюда, на смоленские болота? Весна в этих краях всякий раз грязная, совсем как тогда, и колёса его машины застревали по дороге. Вернее, как здесь говорят, по бездорожью: это когда дороги нет, а по ней всё равно ездит транспорт и ходят люди. Удивительно: я до сих пор с трудом называю их людьми... Обескровленные, но ещё живые, в сорок втором они больше походили на böse Geister — злых призраков.

Ещё снег не до конца сошёл с полей, а лысого хлебом не корми — дай порыть. Вгрызаясь лопатой в землю, он что-то бубнит про деда — коммуниста, политрука, убеждённого партийца. До чего же крепко в их мозги въелись эти странные убеждения! Да, они слеплены из другого теста. Я видел в одной деревне: худая женщина с серым лицом готовила лепёшки из глины и крапивы, чтобы накормить детей. Я видел её грубые пальцы с чёрными трещинами и вспоминал нежные руки Эрны. Что бы ни делала Эрна — срезала ли в садике розы, проводила гребнем по белокурым волосам — всё это было прекрасно и тонко. Только образ Эрны ускользает, уплывает в небытие... А те костлявые пальцы — казалось, они были готовы впиться мне в глотку! — вызывали у меня омерзение и тошноту, но я помню их детально. Я застрелил её безо всякой жалости.

Такая же грязь была и той весной — моей последней весной. Ноздри до сих пор щекочет кислый запах сырого войлока: у русских были проблемы со снабжением. Они пытались прорваться с правобережья и были у нас как на ладони. Мы презирали их хлюпающие валенки и лохмотья, смеялись над непрактичными стеклянными флягами. Умирая, russische Schweine [русские свиньи] плевали нам в лицо.

На поле всеобщее оживление. Лысый откопал ложку и показывает остальным — таким же сумасшедшим, которым не сидится дома. На ложке выбита какая-то русская фамилия. Ложку располовинило осколком — похоже, какой-то солдат за обедом не успел донести её до рта. Но её не выбросили, аккуратно отремонтировали проволокой. Находку передают из рук в руки. Восхищаются изобретательностью des russischen Iwans [русского Ваньки]. Чудаки: нехватка алюминия для бытовых нужд вызывает у них не стыд за предков, а гордость за страну — ту, которой, как я понял из их разговоров, уже не существует. Ищут кости и медальоны: так у них называются эбонитовые колпачки с крышками, под которыми прячутся свёрнутые бумажки с фамилией и адресом семьи. Бумажки! У tapfere deutsche Soldaten [доблестных немецких солдат] всё устроено куда разумнее. Номерной знак, выбитый на алюминиевой пластине, — надёжность и гарантия. А эти дикари копаются в помойках. Удивляются, находя тюбики от крема, консервные банки из-под норвежской сёмги, бутылки из-под Liebfraumilch [«Либфраумилх»], шнапса и французского коньяка.

Много лет подряд они приезжают сюда весной. И летом тоже. Почти всех я уже запомнил в лицо. Главного я зову Herr Kapitän [Господин Капитан]. Он ведёт какую-то документацию, верит в бога и в то, что враждующие армии живут в мире на небесах. Конечно, откуда ему знать, что я — здесь. Сижу на пеньке... Лысый нас ненавидит. У него цепкий взгляд исподлобья и сложение боксёра-легковеса. Когда он говорит про нас, его глаза искрятся, а ладонь сжимается в кулак. Мне всякий раз кажется, что лысый видит меня или, по крайней мере, догадывается, что я здесь. Впрочем, я не уверен, действительно ли меня не видят — или стараются не замечать? За всё время, что я сижу на этом дурацком пеньке, на меня лишь однажды обратили внимание.

Это было прошлой весной. Я сидел и смотрел, как там копают. За спиной хрустнул валежник, и из леса вынырнули двое. Небритые. Пехотинцы. Здесь такое бывает, но они всегда проходят мимо, не глядя. Эти не прошли. Тот, что помладше, фыркнул и толкнул в бок второго, с перевязанной головой:

— Коля! Гляди-ка, фриц!

— Ich bin Hans [Меня зовут Ганс], — машинально возразил я и тут же понял, что это давно не имеет значения. Без особой надежды спросил: — Herr… Sprechen Sie Deutsch? [Господин... вы говорите по-немецки?]

— Какой я тебе херр? — поморщился перевязанный, плюнул и пошёл дальше — туда, где неугомонный лысый терзал лопатой землю. — Даже тут от вас покоя нет...

Я больше не спрашивал. А двое встали неподалёку и тоже стали смотреть.

— Внук, — сказал перевязанный, и складка на его лбу разгладилась.

— Похож, — кивнул молодой. — Как ты думаешь, Коль, они нас слышат?

Конечно, они нас не слышали. Не именно эти, а вообще. Более того: они там не слышали даже друг друга, и дело тут вовсе не в языковом барьере. Я понял это сегодня, когда они, уже собираясь уезжать, наткнулись на меня. Не на того меня, который сидел на пеньке, а на другого — которого забыли в яме вместе с трофейной советской винтовкой. Винтовку эту русские почему-то называли женским именем: не то Марусей, не то Аграфеной. Наверное, от тоски по дому и женщинам. Если, конечно, они умели тосковать и любить — так, как я любил свою Эрну.

Моросило. Туман был полупрозрачным, как разбавленное молоко. Хотели уехать до темноты. Бренчали гитарой. Говорили о тех, чьи кости уже были перебраны и бережно уложены в специальные пакеты. Herr Kapitän учил кого-то, что считать нужно не по черепам, а по берцовым. Вахта была окончена: сворачивали палатки. Только лысый всё ходил вокруг — словно принюхивался. И вдруг:

— Боец!

Бросили всё. Сгрудились, взялись сначала за лопаты, потом — за садовые ножи.

— Череп, осторожно...

— Куда-а ты берцами!

— Зубы, глядите-ка... Лет сорока, наверно.

— Ух ты! Мосинка?

— Не. Эсвэтэшка.

— Парни, это немец, — сообщил лысый, едва показались кости.

Замерли. Молчание. Herr Kapitän прищурился, переступил грязными сапогами.

— Какой немец? «Светка» же...

— Точно говорю, немец.

— Да с чего ты взял?!

— Чую, — бросил тот и вытащил из грязи какой-то комок. Я сразу понял, что это мой жетон — целый, почти нетронутый коррозией, из двух одинаковых половинок.

Herr Kapitän счистил с алюминиевой плашки остатки земли. И — понеслось.

— Срочно связаться с немцами! Ихний кадр. Жетон номер два-семь-три...

Я даже привстал с пенька. Я поеду домой, в Дрезден?

Ждали. Ругались, что нет связи — конечно, у этих русских всё не слава богу. Хотя какой у них бог? Как известно, Gott mit uns [Бог — с нами]... Кто-то предлагал отъехать подальше, кто-то — залезть на берёзу. Наконец наладили, но тоже в своём роде.

— Напиши Васе! — кричал в трубку Herr Kapitän. — Я говорю, Василию напиши! Пусть он срочно свяжется с фондом... Да потому что связи нет! Что?! Да потому что как я его оформлю? Ты спятил?

Вероятно, какой-то Василий должен был решить мою судьбу.

Мои кости очищали от земли и выкладывали на грязный холщовый мешок.

Копая, лысый был сосредоточен, как на ринге.

— Herr Glatzkopf, ich hatte den Ring bei mir [Господин Лысый, у меня было при себе кольцо], — тихо сказал я, заглядывая через его плечо в разрытую траншею.

— Фигасе, — удивился лысый. — Парни, гляньте!

...Когда мы кружились в танце, её белокурые волосы разлетались по обнажённым плечам. Когда Эрна смеялась, я любовался её ровными жемчужными зубами. На тонком безымянном пальце левой руки блестело колечко — как у меня, только поменьше.

— Lieber Hans, ich gebe die Ringe dem Graveur, damit er Inschriften zur Erinnerung drauf machst.So wirst du immer mit mir sein, Hans [Милый Ганс, я отдам кольца гравёру, чтобы сделать надпись на память. Так ты всегда будешь со мной, Ганс], — шептала Эрна.

— Василий, твою ж дивизию! — кричал Herr Kapitän. — Ты написал им или нет? Не слышу! А?! Что?! Понял. Ждём. Да куда мы денемся с подводной лодки...

Сгущались сумерки. Закат, как обычно в этих местах, разливался по небу алым. Лысый зажёг налобный фонарь: закапывал траншею. Кости и череп разложили поверх мешка на капоте. Притащили сухих веток. Рассматривали гравировку.

Herr Kapitän сел неподалёку от костра, привалившись спиной к пеньку, и закурил. Мне показалось, что я снова чувствую терпкий запах Eckstein №5.

— Как ты думаешь, что с ним случилось?

Лысый стягивал грязные перчатки.

— Штабной офицер. Эсвэтэшку дали в руки — и вперёд.

— А потом?

— Забыли в траншее. Так и лежал, пока землёй не заплыл...

Кажется, я не удивлюсь, если сейчас он заговорит про Эрну.

У костра пели: «И я поднимаюсь с винтовкой в руке, со ржавою кровью на ржавом штыке…» Но пели, конечно, не про меня, а про своих.

Прошла вечность. Затихли разговоры и гитара. Herr Kapitän молчал. По его лицу блуждали отблески пламени. На ладонях блестела въевшаяся серебристо-серая пыльца: он высверливал патроны и ссыпал из них порох в пустую консервную банку.

Кто-то подошёл, плюхнулся рядом.

— Мы здесь до утра сидеть будем?

— Не знаю.

— Ехать надо, кэп. На работу завтра. И без того всю ночь пилить.

— Ага. — Herr Kapitän угрюмо кивнул на капот. — А с этим-то что делать?

 

Их крики пробивались сквозь болотный туман и сливались в нечленораздельный поток звуков, поддерживаемых треском автоматных очередей. Когда они злым вихрем ворвались в траншею, я не успел ни выстрелить, ни даже вскинуть винтовку: она словно приросла к моей руке, и я не выпустил её даже после той, последней вспышки. Падая, я уже не думал ни о чём и почти ничего не чувствовал. Только запах горячей стали, пороха и земли — чужой, русской земли...

 

— Так позвоните им и скажите!!! — Пытаясь поймать связь, он забрался на пенёк, и я завис в воздухе над костром. — А кто должен?! Может, это я должен?! Да не ору!!! Да не на тебя... Нет, ну неужели неясно, что у нас тут — это не там у них?!

Слез растерянный. Чиркнул спичкой. Затянулся.

— Вася связался с фондом...

— Ну? — спросил лысый.

— Fahre ich nach Dresden? [Я поеду в Дрезден?] — спросил я.

Сизое облачко дыма медленно рассеивалось. Нет, всё-таки это не Eckstein №5.

— Говорят, мы должны... закопать его обратно.

Потрескивал костёр. В лесу заливались вечерние соловьи.

— То есть... как это? — не поверил лысый.

— Ничего больше не трогать и... организовать ему охрану...

Громкий хохот разнёсся по округе, где на много миль кругом, кроме этих, не было ни души. Только поля, леса, овраги и болота. А небо? Нет, понятно, что мы с ними делим воздушное пространство. Но небо — наверное, оно всё-таки общее для всех?

— Может, ещё почётный караул к нему выставить?

— ...а они приедут — и будут разбираться, — закончил Herr Kapitän.

Я вернулся на пенёк, и до меня долетали обрывки разговора.

— Там что, думают, сюда можно трамваем...

— В чём разбираться?

— Кто такие, что тут делаем... Зачем нам всё это.

— А зачем нам всё это?

— А у нас есть коммерческий интерес?

— Ну, например, бабла срубить с внуков...

— Ха! А им надо? Говорят, у них там выплаты на без вести пропавшего...

— Внуки спросят: и на кой вы его откопали?

— Но это же их собственный! Как его... дойче зольдатен!

— Можно подумать, мы каждый день находим немецкие жетоны.

— Это официальный ответ из фонда? — спросил лысый.

— Это официальный ответ из фонда, — кивнул Herr Kapitän и бросил окурок в догорающий костёр.

 

Собираются. Шуршат бумажками: на каждого бойца составляют акт эксгумации. Я сижу на пеньке. Мимо проходит лысый. В руках у него лопата и металлоискатель. Я безнадёжно бросаю ему в спину:

— Hey! Entschuldigung… [Эй! Простите...]

Он оборачивается. Услышал?! Я вскакиваю с пенька. Но он смотрит не на меня, а куда-то вверх. Улыбается.

— Смотрите, парни! Журавли...

Солнце садится. Журавлиный клин рассекает закатное небо.

Кэп ссыпает кости в чёрный пакет — такой же, в каких лежат советские солдаты.

— Прости, фриц. Никому ты, выходит, не нужен...

— Ich bin Hans, — говорю я.

— Ты собираешься его в болоте утопить? — мрачно спрашивает лысый. Кажется, он совсем не против, чтобы так оно и было.

— Herr Kapitän, bitte tu das nicht! [Господин Капитан, пожалуйста, не надо!]

— Да не ссы. — Кэп сплёвывает себе под ноги. — Не зарывать же тебя обратно, в самом деле. В общую поедешь, на немецкое кладбище. Мемориал подо Ржевом...

Мешок бросают в багажник. Жетон и кольцо исчезают в чьих-то карманах. Потом рёв мотора и — тишина.

 

Я стою на обочине глухого российского бездорожья и кричу:

— Helfen Sie mir, nach Dresden zurückzuko-omme-en!

Ветер далеко уносит мои слова. Но меня почему-то никто не слышит.

 

273 — номер по списку

0 — первая группа крови

St. — штабной служащий

Jnf.Feld.Ers.Batl — запасной полевой пехотный батальон

 

Мосинка — русская трёхлинейная винтовка С.И. Мосина.

Эсвэтэшка (СВТ, «Светка») — русская самозарядная винтовка Ф.В. Токарева.

«Gott mit uns» (нем. — «С нами Бог») — девиз, изображавшийся на гербе Германской Империи. Эти слова были выбиты на ременных пряжках немецких солдат Второй мировой.

«И я поднимаюсь с винтовкой в руке, со ржавою кровью на ржавом штыке...» — строки из песни Алексея Ивакина «Меня нашли в воронке».