Двое в небе. Финал

Глава 20

Акула Додсон остановился на Покровке и выпустил Афродиту. Она не спеша свернула на бульвар и направилась к дому. Из выхлопной трубы раздался выстрел, машина выпустила облако сизого дыма и рванула к Большой Грузинской. Медленно заехав в Зоологический переулок, авто свернуло в небольшой скверик и там припарковалось. Карл снова полез в багажник и достал оттуда плоский буксировочный трос. Разрезав его на две части, он сделал петли на каждом куске, чтобы прикинуть длину, и остался удовлетворен. Морским беседочным узлом Карл повязал оба конца вокруг талии, смотал оставшееся кольцами и пошел к бетонной стене. Гриша сел на водительское место и завел мотор.

Зоопарк, слабо освещенный старыми газовыми фонарями, уже спал. Спали бухарский олень Костя, каракал Митька и гиена Машка из Копет-Дага. Один гималайский горный баран Кузька упрямо стоял на верхушке искусственного дерева и, шевеля губами, задумчиво смотрел вдаль. Перелетевший через забор Карл тихо шел вдоль вольеров, читая таблички с незатейливыми именами.

Слоны оказались в самом конце парка, о чем свидетельствовала надпись «Слон индийский Варвара». Снизу краснела свежая приписка от руки «И Гошенька». Мама-слониха спала, оперевшись на стену. Чумазый слоненок, покрытый редкой бурой шерстью и похожий на улыбающееся киви с ушами, посапывал на боку на небольшой копне соломы рядом.

Карл перемахнул через трехметровый забор и подкрался к детенышу. Стараясь не разбудить животное, он подсунул один конец под брюхо, подобрался со спины, и немного приподняв увесистую тушку, нашарил в соломе трос. Затем подтянул его к передним ногам и завернул петлю, чтобы получившаяся стропа не съехала. Слоненок заворочался и фыркнул. Карл замер. Постояв минуту, он повторил всю процедуру, только с задними конечностями.

Он подлетел, аккуратно натягивая стропы, и с трудом оторвал носатый балласт от земли. Балласт проснулся, возмущенно захрюкал и запищал. Разбуженная зовом детеныша Варвара раскатисто затрубила и кинулась спасать улетающее потомство, пытаясь достать хоботом. Но Карл уже поднялся на недосягаемую слонами высоту.

— Да вернется он, вернется. Мир посмотрит и вернется, — хрипло увещевал он, пытаясь взлететь выше. Этого, однако, не удалось, как он ни старался. Стокилограммовая ноша, болтая ногами и фыркая, тянула его к земле, и Карл, напрягая все силы, потащил ее к машине на высоте метров около шести.

Перелетев забор, он дотянул до сквера и опустил груз на заднее сиденье Акулы Додсона.

— Закрывай крышу, слонокрад! — скомандовал он, плюхнувшись на пассажирское сиденье. Гриша легко поднял громоздкий каркас, пристегнул к ветровому стеклу и прыгнул за руль. В это время Карл попытался развязать узлы на поясе, но они от натяжения превратились в камни.

— Ходу!

Машина вырвалась из кустов в переулок, проскочила Баррикадную улицу и вышла на Большую Садовую.

— Гриша, а где нож? — проверил бардачок Карл. — Вроде, сюда его клал.

— Наверно, в траве остался.

— Вот паскудство!

На заднем сиденье пахнущий отнюдь не фиалками Гошенька брыкался, гудел и пытался выйти, вертя непослушным хоботом, как пропеллером.

Рядом взвизгнули шины, и при выезде на Цветной бульвар два черных Форда попытались прижать похитителей к обочине. Гриша ударил по тормозам, проскочил по тротуару и выехал на встречную полосу. Едва не влепившись в грузовик, они чудом избежали столкновения с пролеткой. Лошадь через извозчика обругала их по матери.

Слоненок разбушевался еще больше. Хобот, которым слоны не владеют до двух лет, совсем осатанел. Он крутился, шлепал по салону и бил по головам, издавая при этом непередаваемые словарным запасом авторов звуки.

Погоня отстала: недаром Карл колдовал над карбюратором малютки Додсона. Но на Сретенке Гоша вдруг обвил хоботом лицо водителя, закрыв ему глаза, как бы спрашивая: «Угадай кто?». Силач тщетно пытался снять помеху свободной рукой. Снизив скорость, Акула завилял, не вписался в поворот и расцеловал придорожный столб горячим радиаторным поцелуем. Зазвенели осколки ветрового стекла, крыша откинулась, а из-под капота повалил дым. Гриша, ударившись об руль, осоловело озирался по сторонам и вытирал кровь с разбитого носа. Карл, успевший упереться в панель приборов, путаясь в веревках, стал выбираться.

— Разлетаемся по одному! — крикнул он и натянул стропы. Слоненок, снова увлекаемый вверх, заголосил, разгибая и сворачивая хобот на манер бумажной дудки. Гриша вылез из машины и побежал, расталкивая зевак. Через минуту он скрылся в темноте примыкающего к Сретенке переулка.

Два Форда с визгом остановились на месте аварии. Увидев, что в машине никого нет, преследователи рванули за улетающим Карлом.

Слонокрад летел тяжело. Он пытался взлететь выше крыш, но тут же терял высоту, проваливался и вновь пытался подняться. Прохожие с открытыми ртами наблюдали, как над проводами со скоростью тихоходного трамвая летит человек и, натягивая изо всех сил руками веревку со слоненком, описывает в воздухе неровную синусоиду.

Обе машины ехали следом, не отставая. Карл повернул на Мясницкую, оттуда — в Гусятников переулок, пролетел его до середины, вильнул в короткий проулок и очутился на Чистых Прудах. Пересекая водоем, он совсем обессилел и два раза искупал слоненка с головой. От чего тот радостно зафыркал и принялся болтать по воде ногами. Машины преследующих разделились: одна осталась стоять на бульваре, а вторая рванула в объезд.

***

Афродита зашла домой и застала на пороге собравшихся в дорогу деда Афанасия с Матреной. Бабушка вынесла в прихожую провизию в тростниковой корзинке, и тоже стала одеваться, чтобы проводить.

— Присядем на дорожку, егоза, — сказал дед Афанасий и уселся на полочку для обуви, сложив на коленях руки. Полочка треснула. Афанасий провалился ярусом ниже и остался сидеть на туфлях, не слишком, впрочем, обескураженный. Нина Павловна только вздохнула и закатила глаза.

После непродолжительного и теплого прощания Афродита закрыла на ними дверь и сама устало опустилась на сломанную полку. Все случившееся изрядно ее измотало. Она прикрыла глаза.

Прошло совсем немного времени, и в дверь позвонили. Афродита вскочила, но прежде, чем открыть, осторожно посмотрела в глазок. Оттуда таращился искаженный оптикой Хамзин с широченным увеличенным носом и в маленькой сдвинутой на затылок фуражке. За ним стояли еще две продолговатые фигуры в форме.

Афродита запаниковала. Звонок зазвенел еще раз. Она прошлась по коридору, не зная, чтопредпринять. Хамзин забарабанил в дверь кулаком:

— Комиссариат внутренних дел! Открывайте! Мы знаем, что вы дома!

Она зашла в свою комнату и села на кровать. Сердце стучало паровым молотом, дыхание перехватывало.

Раздались тяжелые удары ногами в дверь. Противно заскрипела дверная коробка под натиском монтировки.

Афродита в полном отчаянии выскочила на балкон, посмотрела вниз и отшатнулась. Прыжок с четвертого этажа мог быть последним. Разве что стоящие метрах в шести дерево хоть как-то помогло бы. Она взобралась на перила со всей решимостью, на которую была способна. И тут увидела, как через пруд не выше окон второго этажа летит Карл со слоненком. Заприметив Афродиту, стоявшую на перилах, он с неимоверным усилием потянул веревки, ускорился и постарался подняться выше. Подлетев под балкон, он остановился.

— Карл, они пришли за мной!

Карл, измученный и взмокший, расставил руки.

— Ловлю...

Дверь балкона распахнулась, и Хамзин попытался схватить Афродиту за платье. Она оттолкнулась от перил и прыгнула вниз. Странная легкость в теле и ощущение полета появились, когда ее поймал Карл. Не было ни удара при падении с высоты, ни боли от крепко державших ее рук.

Черный Форд был уже совсем близко. Он остановился, осветив фарами зависших беглецов, и оттуда высыпались четверо, обходя с разных сторон.

— Якушонок, заходи с фланга! Не стрелять! Они нужны живыми!

Под весом Афродиты Карл, слабея, медленно опускался вниз, но успел шепнуть:

— Хочу, чтобы ты знала. Мне никогда не приходилось никого так любить.

Холодный воздух перехватил дыхание Афродиты.

— И мне, — ответила она еле слышно.

Гошенька уже стоял на земле в окружении чекистов, когда Карл почувствовал, что способен поднять весь земной шар. Силы удесятерились. Он крепко сжал Афродиту и реактивным снарядом взмыл в спасительную черноту неба. С земли затрещали запоздалые выстрелы.

Трио поднялось туда, где освежающий ветер, отрезанный высотой от пыли, был уже холодным. Карл понемногу разжал объятия, и Афродита свободно закружилась вокруг него. Они взялись за руки и медленно поплыли над городом. Рядом, перебирая ногами, бежал привязанный слоненок Гоша, вертел хоботом и улыбался.

Нина Павловна, которая не успела далеко отойти от дома, вдруг почувствовала необычайную легкость в теле. Матрена и дед Афанасий, испытывающие похожие ощущения, опасливо хватались за воздух и озирались. Вдруг все трое одновременно оторвались от земли и стали плавно подниматься, будто отвязанные воздушные шары. Нина Павловна восхищенно ахнула, закрыла глаза и расставила руки. Супруги заволновались — Матрена крестилась и причитала, а дед Афанасий безмолвно матерился выпученными глазами. Снизу послышались изумленные крики прохожих. Перекрикивая шум, истерично завибрировал знакомый бас-профундо:

— Меня забыли!

Нина Павловна с высоты пятого этажа посмотрела вниз. По бульвару бежал Николаша в больничной пижаме и размахивал сачком. За ним, задрав голову и спотыкаясь, несся Хамзин, потерявший фуражку. Взлетевшие, как по команде, резко свернули и скрылись за крышами...

В эту ночь небо было особенного синего цвета. И даже не синего, а темно-василькового. Так рисуют небо дети, не признающие ни темных, ни блеклых красок. Над городом висела роскошная золотая Луна. Идеально круглая, будто очерченная циркулем и покрашенная в несколько слоев — настолько насыщенным был ее цвет. Редкие прохожие шли с задранными головами, рассматривая и небо, и Луну, и маленькие разноцветные точки, которые то приближались к земле, то отдалялись от нее. Почти не слышно было голосов... Тишину нарушали разве что звон трамваев и рычание моторов, будто специально разряжающих напряженное безмолвие. И вдруг васильково-желтый холст пронзил как нож женский крик с балкона: «Смотрите, смотрите! Люди!»

И вправду: маленькие разноцветные точки приблизились к домам на такое расстояние, что в них можно было разглядеть мужчин, женщин и даже животных. Они соединялись то в хоровод, то в цепочку, вереницу. Взмывали в небо, пропадали в нем, а потом возвращались обратно.

Рядом с увесистым мужчиной и хрупкой девушкой, держащихся за руки, парила пожилая, но очень элегантная женщина. Уютным воротником ее шею обвивал пушистый кот. С нежностью и грустью женщина смотрела то на влюбленную пару, то на светящуюся огнями Москву, с которой она, судя по всему, прощалась навсегда.

Чуть поодаль была замечена еще одна пара: старик с жидкой седой бородкой и дородная круглолицая женщина, которую тот крепко держал под локоть. Они хаотично передвигали ногами, словно не летели, а бежали по воздуху. Женщина испуганно озиралась по сторонам, то и дело подбирая длинную цветастую юбку.

Вслед за пожилой парой несся неопознанный летающий объект, в котором при ближайшем рассмотрении можно было узнать пса. Глядя на Луну, он заливался лаем на все лады: будто исповедовался своей собачьей исповедью. Дед цыкал на пса и сквозь зубы цедил: «Ватсон, сидеть!» Барбос садился в воздухе, минуту молчал, а потом начинал по новой.

В такт лаю приветственно махал ушами и хоботом слоненок. Он был в превосходном настроении, судя по растопыренным в разные стороны ногам.

Замыкал шествие мускулистый мужчина в цирковом полосатом комбинезоне. Он пытался не отставать от слоненка, держался поближе и усиленно греб по воздуху руками.

Куда летели все эти люди и звери, никто не знал. Казалось, что они и сами и не знали, но у каждого из них был свой путь, свой незримый компас и свой небесный рай, где нет границ, препятствий и каменных стен.

В эту лунную ночь на последнем этаже в одном из домов на Кутузовском проспекте зажегся свет. Роберту Людвиговичу Бартини не спалось, и он вышел на балкон. До полуночи он писал главу своей киноповести «Цепь». Прикорнув всего лишь на час, он вдруг проснулся. Огромная полная Луна, взошедшая раньше своего календарного времени, светила для него, и только для него. И небо было таким, каким он его нарисовал у себя на потолке.

Вдруг на лунном фоне появились силуэты... Расфокусировав зрение, он увидел поразительную картину. Карл и Афродита летели мимо Луны, держа курс вверх. А позади них парили люди и животные. Кто-то был рядом, кто-то отстал... Кто-то летел к земле...

Бартини был немало удивлен увиденным, но в глубине души ждал, когда небо покажет тот самый, главный кадр...

Он вернулся к столу и перечитал написанное.

На темном фоне неба ослепительным блеском разгорается огромная яркая звезда.

Сверхновая!!!

— Да, Сверхновая давно минувших времен, ее свет облучает поверхность планеты мощным потоком космических лучей, жестким ливнем сверхтяжелых мезонов... Они произведут необычайное изменение на этой земле... Смотрите!

Дрожащие как студень комки светло-желтого белка охвачены таинственным сиянием флуоресцирующего излучения; всеми цветами радуги сверкает вещество, облученное ярким потоком фиолетовых лучей.

В лучах заходящего солнца на воде проблескивают густые липкие пятна.

Видите? На планете зародилась Жизнь!

Заболоченная низина. В лучах восходящего солнца в темной воде нежно зеленеет толстый и слизистый слой водорослей... *

Роберт Людвигович закрыл глаза и еще раз проговорил про себя написанные строчки. Он помнил их наизусть — настолько давно он писал и переписывал киноповесть, рисовал в своем воображении картины зарождения жизни на Земле. Искал звенья цепи, которая соединяла прошлое с будущим, соединял всё со всем, потому что нет ни одной частицы, которая не была бы связана с другой...

Водопад Виктория. Бегемот. Страус. Жираф. Крокодил. Зебры. Попугай. Леонард.

Пологий склон холма, покрытый густым ковром разноцветных ярких полевых цветов. В чаше лепестков пчела вся в желтом порошке, кружатся нарядные бабочки, металлическим блеском большой жук гордо шевелит своими длинными усами.

В густом тропическом лесу среди лиан качается обезьяна, на руках у нее детеныш.

Зима. Леса покрыты снегом. Деревья согнуты под тяжестью толстого белого слоя. Идет снег, густо летят большие хлопья. Ледники, ледяные поля, белые пустыни, бесконечные снежные просторы ледникового периода.*

Бартини открыл глаза и посмотрел в окно. Луна пропала, оставив после себя еле заметное сияние. Не было ни силуэтов, ни звезд, ни намека на то, что над Москвой в эту ночь парили люди и звери. «Может быть, это был сон?» — подумал Бартини и сам себе улыбнулся. Столько лет заниматься проектированием летательных аппаратов, придумать летающего человека и попасть в ловушку собственных мыслей. Сейчас еще рано, но в будущем его послание прочитают... И услышат его голос.

Становилось прохладно. Роберт Людвигович вернулся в комнату.

В дверь настойчиво стучали.

***

Афродита с Карлом поднимались все выше и выше. Они давно летели без свиты. Оба молчали, прекрасно понимая, что позади — огромный путь, а что будет впереди — неизвестно.

Афродита прокручивала в памяти сюжеты, связанные с родителями, бабушкой, Карлом. Все соединялось в понятную и гармоничную картину одной большой — её — жизни. И вдруг отдельным очень зримым куском всплыл вечер у странного человека, который научил летать не только Карла, но и ее... Его облик, комната, глаза, удивительная речь. Он остался там, на земле. Один.

Острая боль пронзила ее сердце. Настолько острая, что захотелось вернуться обратно, в Москву, в ту самую квартиру на Кутузовском, чтобы оказаться рядом. А в голове выстраивались в ряд строчки:

Твой голос — очень слабый и родной —

как снег осенний — тает, не дождавшись

объятий мёртвых. Как преступник, сдавшись,

он призраком витает над страной

и проклинает всех, его проклявших,

и укрывает шёпотом — как дым —

бессонные от ожиданья ночи.

На вдохе, еле слышно: «Авва, отче»,

на выдохе — стучит на все лады

комок в груди. И, оглядев по-волчьи

не признанный и не признавший мир —

тебя, меня, и снег, пропавший в небе,

тебя, меня, и голос: «мне бы, мне бы

хоть краешек нездешнести...»

Да, Лир

сошёл с ума.

Таков удел скитальцев,

не выбравших — ни дом, ни полынью.

Разбросаны наброски в стиле ню.

На них нет тел, лишь отпечатки пальцев,

бумажный след, стремящийся к огню...

— Любимая, что ты там бормочешь себе под нос, — услышала она уже совсем другой и бесконечно милый голос.

— Я? — растерялась Афродита. — Знаешь, я бы сейчас с удовольствием надела фисташковое пальто, в котором ты меня утащил на пикник...

— Вот это? — спросил Карл. И непонятно откуда в его руке появилось то самое пальто, которым он бережно укрыл Афродиту.

Ночь растворялась в прозрачном воздухе утра. Они летели над аккуратным городом с разноцветными домиками и мощеными улицами.

— А не попить ли нам кофе вон в той кофейне с красной черепицей? — произнес Карл, обняв сонную Афродиту за талию.

Пара набрала скорость и устремилась к земле.

_____

*Р. Л. Бартини, «Цепь», киноповесть.

Эпилог.

Стокгольмский февральский ветер вырывал из рук букет тюльпанов у одетого в рыбацкую куртку рыжеволосого мужчины, прыгающего от счастья и от мороза во дворе родильного дома. Увидев вышедшую на крыльцо бледную девушку с закутанным в одеяло младенцем, он подбежал к ней, вручил цветы и взял на руки малыша.

— Мы назовем его Вивлен. — сказал Карл. — Великие идеи Владимира Ленина.

— Нет, — отклонила предложение Афродита, — мы назовем его Карлсон. Сын Карла.