Игры с Гномиком. Часть 2

Саша бросил рюкзак в коридоре, скинул быстро-быстро обувь и пробежал на кухню, минуя комнату родителей — из-за двери вновь раздавались крики. Последние года четыре, с тех пор как Саша пошёл в школу, а папа торжественно бросил пить, мама с папой почти не ругались — а в последнее время между ними вновь будто что-то пробежало. Теперь претензии сыпались уже с папиной стороны — мол, Борька совсем от рук отбился, мать его совершенно не воспитывает, и вообще, раз она сидит дома и не работает, могла бы и сыном заниматься. Мама же в ответ утверждала, что папа детьми своими не занимался вообще никогда, поминала папе тот Новый Год, когда он вместо нормального подарка купил Саше какую-то мерзкую деревянную куклу — папа утверждал, что совершенно такого не помнит, на что каждый раз следовало едкое «ну да, с такого-то бодуна, будешь ты ещё что-то там помнить» — а потом поминала любовниц, курево и даже то, что Саша в Борином возрасте тоже на какое-то время «отбился от рук», но потом пошёл в школу и «прибился назад».
— Может, если бы ты знал хоть что-то о воспитании детей, отличал бы нормальные фазы развития от криминальных наклонностей!
Про «нормальные фазы» и «криминальные наклонности» Саша ничего сказать не мог, но дома находиться всё равно разлюбил — сейчас ему хотелось лишь как можно быстрее запихнуть в себя оставленный на столе ужин и скрыться у себя в комнате. Сразу после школы он ездил на автобусе в театральную студию для детей и молодёжи, а домой возвращался в компании ребят оттуда, каждый раз уговаривая их забежать то на площадку, то в ларёк за чипсами. Что угодно, лишь бы потянуть время и не возвращаться домой.
Саша вливал в себя подогретый в микроволновке суп, ложку за ложкой, и ясно ощущал, что за ним наблюдают — как будто кто-то вкручивал в висок буравчик. Время от времени Саша косил глаза в тёмный проём коридора, на заставленный коробками шкаф-антресоль — почему-то казалось, что легче всего наблюдателю спрятаться именно там. Он не мог даже объяснить, почему боится — просто странное чувство тревоги не отпускало его дома ни на секунду. Родители ссорились, в квартире вечно пахло болотом и гнилью, будто где-то рядом прорвало трубы — мама уже дважды ходила куда-то ругаться, но всё без толку. А ещё...
— Саша, ты чего хлеб не ешь?
Тонкий елейный голосок заставил Сашу подскочить на стуле. Боря, его младший брат, крыской высунулся из-под белой скатерти, купленной некогда взамен другой, безнадёжно испорченной. Саша и не помнил уже, зачем её тогда поджёг — малой был, глупый, игрался зажигалкой, которую папа забыл на столе. Боря сейчас был в том же возрасте — ещё дошколёнок, ничего толком не понимающий, но уже достаточно хитрый, чтобы устраивать брату всяческие пакости. Примерно этим мальчонка и занимался в последнее время — во дворе, если верить рассказам соседей, с ним больше никто не играл, даже разок поколотили.
— И поделом, а то повадился, ишь... — ворчала совсем постаревшая баба Аня, не уточняя, что он там «повадился», но Саша примерно себе представлял. На днях во дворе его поймал Славик, друг детства, с которым они больше не общались — крупно поссорились из-за чего-то, а потом пошли в разные школы. Даже не поздоровавшись, мальчишка сунул Саше в руку пластиковый пакет, в котором болталась какая-то мясная требуха, наподобие той, что извлекается из выпотрошенной рыбы.
— Держи своего мелкого психа подальше от моей собаки, — процедил сквозь зубы Славик, сплёвывая на асфальт. — Что ты, что он, вы, блин, оба больные уродились, да?!
Что произошло, Славик так и не объяснил — но, выбрасывая в ближайшую урну мерзко пахнущий мясом пакет, Саша разглядел в нём блестящее на солнце лезвие бритвы.
— Са-а-а-а-аш, хле-е-е-е-еб... — противно тянул Боря, дёргая Сашу за штанину школьной формы. Саша пытался отбиться от надоедливого брата, чувствуя, как неприятно холодеет его затылок. В последние пару месяцев с мальчонкой стало невозможно находиться в одной квартире — он донимал старшего брата по любому поводу, каким-то образом всегда знал, о каких Сашиных проступках донести маме, а недавно послужил причиной очередного семейного скандала — нашёл папину заначку с коньяком, когда «играл в пиратов». Мама и папа были, как обычно, слишком заняты выяснением отношений, чтобы заметить, как мерзко Боря улыбался своему открытию — и как щупал что-то в кармане штанишек, что-то продолговатое и выпирающее, будто опухоль на бедре. Запах прорванных труб был в тот день невыносим.
— Да съем я хлеб, отстань, заколебал! — прикрикнул Саша на брата, хватая с тарелки сиротливый кусок белого хлеба. Прежде чем укусить его, однако, Саша покрутил хлеб с обеих сторон, и конечно же — снизу уже начала цвести зеленоватая пушистая плесень.
— Всё, шалость удалась. Иди играй, — Саша вылез из-за стола и попытался протиснуться к коридору. Боря упорно мешался под ногами, хихикал, гладил что-то у себя в кармане.
— А ты с нами поиграешь? Если не поиграешь, я маме расскажу, что ты обед в школе не купил, а купил брелок для Маринки, с которой на театр ходишь! — мальчонка аж выпятил грудь от гордости, что знает все тайны брата. Саша оторопел — откуда Боре знать про Марину, он её ни разу не приводил, и даже маме про неё не рассказывал — как тут в голове мелькнуло ещё одно осознание.
— С кем это — с вами? Ты себе друга придумал? — с подозрением спросил Саша. В его голове что-то щёлкало, как будто отходили заложенные уши. Он что-то тягостно вспоминал, хотя не хотел.
— Гномик мой друг! — так же гордо ответил Борька, и Сашу передёрнуло. Всё тело разом обдало жаром, а потом сразу холодом — школьная рубашка тут же прилипла к телу.
— Отойди, мелочь, — отпихнув брата в сторону, Саша кинулся по коридору квартиры, задел антресоль, пронёсся мимо двери, за которой всё ещё ругались родители. Ему было не до них. Рука, скользкая от пота, схватила дверную ручку, и Саша ввалился себе в комнату.
— Он же здесь был... В старой палатке... — выдвинув самый нижний ящик платяного шкафа, Саша выкидывал из него наволочки, рваные простыни и непонятно откуда взявшиеся ветки и хвою. Деревянного человечка, что разговаривал с ним в детстве, Саша не находил. За его спиной раздался тоненький смех Борьки — и к этому смеху явно примешивался чей-то ещё.
— Ты что, в мой шкаф лазил?! Нафига?! — резко обернувшись, Саша встретился лицом к лицу со своим младшим братом. Тот сунул руку в карман штанишек и медленно вытягивал из него что-то чёрное.
— А мне Гномик подсказал, — с улыбкой ответил Боря, наконец обнажая своё сокровище. — Он сказал, что ты плохой, что ты с ним больше не играешь. Ты ему в рот носок пихнул. Он плакал, звал тебя, а ты не приходил...
Теперь Саша слышал этот плач — надрывный, гаденький, похожий скорее на смех. Игрушка из детства, рассорившая весь их дружный двор — она, казалось, ещё больше ссохлась, пошла трещинами по вонючему дереву. Раззявленный рот ухмылялся, будто у Гномика наступил самый лучший праздник.
— Выбрось его! Выбрось, я кому сказал! — скомандовал Саша, но знал, что брат не послушает. Когда-то Саша, помнится, часто забирал его игрушки, рассудив, что малыш не сможет с ними поиграть так, как это положено — и вот теперь брат забрал его игрушку, ту самую, что сама объясняет, как с ней играть. Боря поднёс деревянного карлика к уху, притворился, что слушает. Саша тоже услышал, хотя сидел в другом конце комнаты.
— Саша плохой, Саша мне носок в рот засунул... Давай-ка мы тоже что-нибудь Саше в рот засунем? Чтобы знал?
Боря радостно кивнул — и уже в следующий момент сидел поверх Саши, с несвойственной ребёнку силой прижимая того к полу. Саша барахтался под шестилеткой, не в силах того скинуть, и сам в это не верил — он был больше, старше, сильнее, его не должен одолеть дошколёнок! Боря давил на грудь брата, словно камень — тяжёлый и мучительно-горячий, словно был он не ребёнком, а раскалённым докрасна утюгом.
— Запускай торпеду, Борька! — скомандовал Гномик в ушах у Саши, и в его открытый в попытке закричать рот вдавился кончик острой гномьей шапки. Царапая язык и нёбо, Гномик продвинулся глубже, почти что задевая корень языка — к горлу подкатила тошнота, и Саша задёргался, способный лишь на мычание и хрип. Дышать становилось всё труднее, перед глазами задёргались чёрно-красные мушки. В ушах оглушительно выл гномий смех.
Тут смех Гномика вдруг затих, и сквозь него прорвался другой звук — отрывистый и резкий женский крик. Через мгновение Борю сорвали с Сашиной груди, а деревянную игрушку, уже наполовину протолкнутую в глотку, резко дёрнули вверх — за ней потянулись ниточки кровавой слюны. Как только рот освободился, из него тут же хлынула рвота — Саша едва успел перевернуться на бок, чтобы не задохнуться. Сфокусировав глаза, он увидел, как папа прижимает к себе Борьку — тот ошалело озирался, будто не понимал, почему все так вдруг всполошились. Чьи-то руки обняли и Сашу, помогли ему сесть, утёрли слёзы с щёк и рвоту с губ и подбородка. В темноте белело напуганное мамино лицо.
— Это что такое было... Это как так... — шептала женщина, покачивая головой, будто не веря в то, свидетельницей чего только что стала. Подняв к глазам извлечённую из горла сына деревянную игрушку, она смотрела на неё, будто не видя — и тут зажёгся свет. Это папа, с хнычущим Борькой наперевес, добрался наконец до выключателя.
Саша будто в замедленной съёмке смотрел, как расширяются зрачки его матери. Тогда, четыре пять лет назад, она едва рассмотрела игрушку — сейчас же Гномик предстал перед ней во всей красе. С губ женщины, резко побелевших, сорвалось сперва бранное слово на русском, которое Саша уже прекрасно знал, но в жизни не повторил бы при родителях, а потом — на её родном языке.
— Майтас габалс... — прошептала Сашина мама, а потом произнесла слово, которое Саша не уловил — потом, уже годы спустя, он специально искал его по словарям, но так и не нашёл. Выражение, что он увидел на лице мамы в тот день, Саша не забыл до конца жизни — это было лицо человека, вспомнившего что-то настолько ужасное, что он готов на всё, лишь бы вновь это забыть.

* * *
Саша так и не узнал, что мама сделала с Гномиком после. Скорее всего, выбросила или разломала — Саша сильно сомневался, что мама стала бы его жечь, учитывая, как сам Гномик любил игры с огнём. Вся семья коллективно пыталась забыть — ради Борьки и ради себя самих. За год, оставшийся до школы, Борька выправил поведение, и уже второго сентября притащил домой друзей из класса — Саше с Мариной пришлось тогда идти в кафе, чтобы не проводить весь вечер в окружении галдящих детей.
Вспоминать об этом сейчас было даже забавно — глядя на то, с какой радостью Марина носится по траве с их двумя щебечущими и звонко смеющимися девочками, Саша не мог не испытывать любовь ко всем детям мира, просто так, заочно. Девчонки полюбили дачу всем сердцем — и продавать её теперь было как-то даже неловко.
— Ну, твоё наследство, ты и решай, что с нею делать. Или Борису передари! — пожимала плечами Марина, а Саша отвечал, что Борису дача нафиг не сдалась, он вообще в Архангельск уезжать собирался. Сегодня они приехали лишь посмотреть, что да как, и, может, собрать все вещи, которые будет жалко продать вместе с дачей.
— Вы тут отдыхайте, я разберу ещё бумаги, и будем чай пить, — не выпуская из поля зрения девочек, занятых теперь копанием в песке, Саша перелистывал толстые семейные альбомы, покоившиеся в коробке с чердака. На него глядели пожелтевшие от времени прадеды, прабабки и прадяди — а один альбом, где фотографии были подписаны латиницей с причудливыми чёрточками над буквами, вызвал у него особый интерес. Всё, что напоминало о матери, вызывало сейчас ноющую боль в груди — и всё же Саша не мог не пролистать и его.
— Это совсем старые фото... Это, видно, их дом... О, а вот эта вот девочка — это, похоже, уже мама...
И правда — в подписи к чёрно-белому фото улыбающейся девчушки угадывалось знакомое имя, пускай и написанное непривычно. Рядом стояла дата — первое января совсем далёкого года. Девчушка с фото была нарядно одета, у стульчика, на котором она сидела, стояла деревянная коробка, прислонённая к ножке — а на коленях девочки, в складках её светлого платьица, темнел чёрный предмет, напоминающий деревянный ножик с острым кончиком.
Вглядываясь в предмет на фото, Саша ощутил, как холодеют его руки. Он забыл, давно уже забыл, но начал вдруг вспоминать — и рот его наполнился вкусом гнилого болота.
— Так вот ты кому был подарком... — одними губами прошептал Саша. И с чего он тогда решил, что коробка в цветастой обёртке и впрямь была для него?
Саша отходил от воспоминаний, в мир постепенно возвращались звук и цвет. Он вновь выглянул за дверь — там щебетали птицы, светило летнее солнце, а его жена и две дочери выкапывали что-то из песка — уже виднелся угол тёмной деревянной коробки.
Сложив фото напополам и засунув в карман брюк, Саша вышел во двор — звать своих девочек оставить всю эту возню и идти пить чай, пока не стемнело. Дачу они всё-таки, наверно, продадут — а вот эту фотографию он точно себе оставит.
Чтобы никогда больше не забывать.