Когда рассеется туман

Нэг*

— Ой. Что же это ты с речки, но совсем без рыбы сегодня? — Антонина Дмитриевна всё всегда спрашивала очень искренне. Забавно и вопросительно сведя брови. — Или ты за раками ходил? Так это зря. Там все «стенки» хуторская шпана ещё утром продрала. Я их в окошко приметила. Та ещё голытьба. Хуже цыган. Так и зыркают, чтобы со двора потянуть. Прошлый раз у соседей сарай украли вместе с гусями. У соседей гуси жирные были. Сами в печь на Пасху лезли. Или ты вдоль берега полезные водоросли стриг? Вот молодец.

Я молчал, потому что знал, что на этом версии тёти Тони не закончатся.

— Может, ты камыш косил? Или поджог его? Озорник. Смотри, дымом берега затянет, можем наступление монголов пропустить. Они, сволочи, если и полезут откуда, так точно с того берега. Рассеется туман по утру, и узрим мы иго. Полчища монгольские на индейских пирогах на нас ринутся. Ты боишься индейцев? Нет? А монголов? Монголы лютые. И меткие. Одной стрелой двух ворон за раз бьют. Ворон этих развелось — тьма. Всё из-за мусора проклятого. Я говорила Степану Фёдоровичу. Да не слушает он. Сызмальства глухой. Когда Химзавод первый раз взорвался, у него перепонки начисто полопались. Вот и не слышит меня, несчастный. Ты вот с речки идёшь, так честно скажи, нет там монголов?

Она замолчала, и я, вздохнув, аккуратно взял её за руку.

— Нет там их. Вот вам крест. Рыбаки говорят, ночью южным ветром начисто сдуло. Аж за Африку отнесло окаянных. Правда, двоих цыгане успели сачком отловить. Живут теперь в сарае ихнем. Пшено едят. Как помрут, цыгане из них чучела сделают. Для музея краеведческого. Всё польза.

Тётя Тоня счастливо улыбнулась:

— Правда? Значит, не будет набега сегодня?

Мне очень захотелось её обнять, но я сдержался:

— Нет. Сегодня точно не будет. Слово даю.

— Вот ведь счастье какое. Ещё один мирный день. Да, Сашенька? Можно и говядину отварить. И тесто поставлю сегодня. А то я как встала с утра, что-то уж больно варварских набегов испугалась. Стала всё ценное в погреб прятать. Хотя, какие у меня ценности? Только алмаз с бычью голову да речного жемчуга сундук. Пока всё это в погреб тащила, оступилась, да так в него и рухнула. Как не убилась только. Ума не приложу. Лежу в погребе на полу и смеюсь. Смеюсь и плачу. Больно же.

Я не удержался и всё-таки обнял её:

— Пойдёмте, я вам помогу всё из погреба обратно достать.

Она погладила меня по голове:

— Спасибо. Ты хороший мальчик. Я тебя ещё по прежней жизни помню. Ты Чапаевым был. Я так плакала, когда ты в реке утонул. В реке, да. Так ты не сказал, что на речке то делал?

Мы зашли во двор, и я закрыл ветхую калитку:

— Лягушек через соломинку надувал.

Тётя Тоня на секунду задумалась:

— Изящное решение. А зачем?

— Так ведь ветер южный. Поднимутся лягушки в небо. И полетят зелёным десантом прямо на иго монгольское. И чёртов супостат к нам вовек не сунется.

Антонина Дмитриевна смахнула со щеки слезу:

— Мирно, стало быть, заживём. Правда, Сашенька? Без войны.

Потом помолчала и добавила:

— А ветер и точно южный. Вестник скорых перемен.

 

Хоер*             

Монгольский хан Огул-Гаймыш собирал войско. Пил кумыс. И всячески соблюдал традиции предков. Входил в юрту с правой ноги. Ко всем предметам быта подходил по часовой стрелке. Чеканил на монетах потрет Чингисхана. Подавал гостям чай правой рукой, придерживая её локоть левой. Тем самым показывая чужакам своё дружелюбие и безопасные намерения. Потом жестоко казнил их и с открытым сердцем пускал к себе в юрту на ночлег радостных девственниц, которые несли ему на серебряных подносах сочные боодоги, ароматный цуйван и румяные хушуры.

Могучий хан Огул-Гаймыш сытно ел, душевно трахался, напряжённо думал и опрометчиво мечтал напасть на Русь.

Глядя через спутниковое телевидение на то, как бабы в кокошниках режут матрёшек, а бородатые мужики пьют огненную воду и орут под гусли те самые сказания, в которых православно-русская дубина крепит спины его праотцов, басурманин потужно гневался и, бряцая инкрустированными ножнами, неизменно восклицал:

— Би довтлох болно! Би гичий байх болно, би довтлох болно! Ийм хүмүүс Их Монгол Улсаас минь гурав хагас мянган км-ийн зайд байхад би дэлхийд байхгүй газар. Тийм ээ.

Что всегда значило одно и качественно тоже: «Нападу! Сукой буду, нападу! Нет мне житья на свете белом, когда такие люди находятся примерно в трёх с половиной тысячах километров от моей великой Монголии. Да.»

Потом от сердца плакал и ложился спать. Утром у хана двумя первыми парами были история и философия.

И жизнь такая казалась монголу — ни в Красную Армию. Ведь там мог быть полководец Чапаев, каваллерист Будённый или, не дай Бог, обычная российская старушка Антонина Дмитриевна Зайцева. 

Огул-Гаймыша мучали частые мигрени и желудочные несварения, но мысли о набегах неустанно бередили шаткий разум хана. И скрепя зубами перед контурной картой он раскрашивал жёлтым цветом далёкое село «Востряковка» и снова плакал.

А по утру опять собирал войско.

 

Гурав*

— Мам, какова вероятность набега монголов на «Востряковку»?

Мамуля тёрла томаты на аджику. В кухне царил запах чеснока, кинзы и перца чили:

— А какой сегодня день?

— Четверг.

— Тогда очень высокая, конечно. Четверг — день хоть и рыбный, но от монголов не спасёт. Тут лучше или на чердак забраться, взорвать плотину и затопить двор, или в погреб спуститься и дом спалить дотла. А что? Ты тётю Тоню встретил?

— Ага.

Мама вытерла руки о передник:

— Как она?

— На страже. Вот только я её убедил, что монголов сегодня ждать не стоит. Даже вещи из погреба помог достать. Сундук с жемчугом. И остальное тоже.

— А алмаз с бычью голову видел?

— Ага. Редкая вещица. Видать, цены не малой.

Мамуля отмахнулась:

— Безделушка. А вот компот кизиловый — да, приоритетный артефакт. Спору нет. За рецепт такого компота любой хан монгольский мамашу в цирк отдаст. Ты стеллажи с компотом разглядел?

Я залез пальцем в банку с аджикой, за что немедленно получил подзатыльник.

— Нет. Не разглядел. Там много добра всякого. Даже спутник есть.

— Спутник ей от мужа покойного достался. Он у неё в прошлой жизни Гагариным был. А Антонина два раза белой совой. До сих пор во сне летает.

— Дядя Слава был Гагариным?

— Конечно. И рецепт компота этого волшебного он ей, я думаю, с другой планеты привёз. У инопланетян украл. У него рука лёгкая. Ну чудо же, а не компот. Кизил Тоня тщательно перебирает и промывает тёплой водой с липовым мёдом. Ягоды, чтобы все крупные были. Одна к одной. На каждый килограмм мытого кизила по двести грамм белого сахара и по двести пятьдесят — тростникового. Причём тростниковый берёт не россыпью, а кусковой. Потом его сама трёт в своей ступке малахитовой. Воду только родниковую использует. Аж от самой церкви её тащит, бедняжка. Пока воду несёт, всю дорогу молчит. Рта не раскрывает. В бидон с водой кидает крестик свой серебряный да мужнино обручальное кольцо золотое. Закрывает и в тёмный угол ставит. А сверху свечу зажжённую. Как свеча догорит, так можно воду на огонь ставить. Вода как закипит, Тоня трижды крестит её, и уже тогда кизил закладывает. Проваривает ягоды ровно шесть минут и двенадцать секунд. И сразу сахар туда. Потом сок одного лимона, левой рукой отжатого, выливает. Огонь выключает и до утра остывать оставляет.

Я так и стоял с пальцем в аджике:

— Ма, а ты откуда так подробно её рецепт знаешь?

Мама пожала плечами:

— Так я специально из города шпионов вызывала.

— Шпионов?

— Ага. Наймитов. Засланцев, нюхачей, ищеек, фискалов и диверсантов с лазутчиками. Вот только не справились они. Два последних ингредиента так и не узнали. Думаю, гвоздика и ещё что-то. Анис, вероятно. Или Кардамон. А трупы шпионов дядя Слава-Гагарин за летним душем закопал.

— Трупы?

— Да. Они в Антонинины силки попались, которые она на монголов по субботам ставит.

Потом мама задумалась и добавила:

— Нет. Не кардамон это, точно. Может, ваниль?

 

Дөрөв*

Мы с Борькой сидели в камышах и ждали, пока рассеется туман. Дозор — штука ответственная, поэтому курили молча и дым выдыхали в строну голубятни. Тётя Тоня нам однажды рассказывала, что слово дозор вызрело от глагола «дозьръти», то есть «наблюдать» за врагом.

Раньше, когда Антонина Дмитриевна была супружницей, а после и вдовой Астраханского Воеводы Павла Мудрого, в военно-полевой службе дозор был разъездной, то бишь конный. По дюжине солдат в него набиралось. И дозоры были сторожевые, поверочные, походные и для связи.

А у нас получается дозор камышовый. И анти-монгольский, как минимум.

— Ты это что же, Сашенька, куришь?

Мы вздрогнули и оглянулись. Тётя Тоня стояла позади нас и напряжённо вглядывалась в даль, приложив ребро ладони ко лбу. Одета старушка была в кожаные латы, смазанные барсучьим жиром, стальные нарукавники и очки от солнца. На ногах красные кеды, а на ручку воткнутого в берег меча она гордо повесила синий мотоциклетный шлем.

Я стыдливо затушил окурок:

— Вы только мамке не говорите. От монгольцев мы всяк отобьёмся. Дело ведь исторически привычное. А получить по шее от мамули — это аж с разбегу можно. Могу до следующего набега и недожить.

— Тяга к никотину — это у тебя от Чапаева ещё. Вины в том твоей и нет, надо думать. Огонёк цигарки и дым за туманом скрыт вполне надёжно. А вот костюмы спортивные вы опрометчиво надели. Из оружия хоть взяли что?

Борька горделиво поднял над головой увесистый топор. Тётя Тоня просияла:

— Вот ведь молодчина, Борис. Весь в деда. Он две жизни назад первым на тот берег из ладьи высадился. Его тогда Сигурдом звали. А теперь Степаном Фёдоровичем кличут. Тетеря глухая. А у тебя, Сашка, что из вооружения?

Я показал лежащие на камыше вилы.

Антонина Дмитриевна погладила меня по голове:

— Аутентичненько, чё. Мы раньше такими не одного вражину с нашей землицы спровадили.

Неожиданно сзади раздался резкий протяжный свист. Мы втроём оглянулись. На верху набережной стояла моя мама, бабушка и глухой Степан Фёдорович, он же в позапрошлом миру Сигурд. Все трое показывали на противоположный берег. Где сквозь вязкий утренний туман выплывали резные и лёгкие индейские пироги, полные кровожадных и страшных монголов.

Тётя Тоня надела мотоциклетный шлем и уверенно взяла в руки здоровенный меч:

— Таня, ты их, гадин, справа обходи. Мамаша твоя с глухим викингом левый фланг пусть прикрывают. А я с пацанами по центру встану. Ни одна падлюка не проскочит. Ну что, мальчики, постоим за Русь-матушку?

— Постоим! — Гордо ответили мы с Борькой и, встав в полный рост, приготовились встретить врага.

— Монголы! Где же мы вас всех хоронить-то будем? — Услышал я весёлый голос матери.

— У меня за летним душем. — Бодро отозвалась тётя Тоня.

И все мы громко рассмеялись.

 

*Нэг, Хоер, Гурав, Дөрөв = Один, Два, Три, Четыре (по-монгольски)