Сказка в моей жизни (глава 3)

Глава 3

Безрадостным, хорошо, хоть недолгим, был их путь. Давила тишина — пресловутые вороны не показывались, не шумели деревья, неподвижные и чёрные, обгоревшие неизвестно в каком пожаре. Мор иногда трогал уши, подозревая, что внезапно оглох.

Вообще пейзаж напоминал старинный военный фильм, который смотришь на чёрно-белом телевизоре без звука. Только вот средневековых замков в таких картинах не полагалось, а перед Мором он вырос. Каменные, даже не очень высокие стены обычного цвета, не чёрного, а грязного, изъеденного временем, круглая башня внутри стен(она ли называется донжон?), вместо входа — кирпичная арка в рост человека, ворота, если и были, давно исчезли, осталась лишь пустота. Кощей, чуть согнувшись, нырнул вперёд, Мор шагнул следом. Ничего интересного внутри не оказалось. Площадь, вымощенная камнем, какие-то полуразрушенные, без окон и дверей, строения: самое высокое, в три этажа, имело остроконечную крышу. К нему жались кубики то ли сараев, то ли конюшен, хотя лошадьми тут не пахло ни в прямом, ни в переносном смысле. 

— А где слуги? — голос мора звучал хрипло и надтреснуто, но тишина давила невыносимо.

— Надоели они мне, — Кощей махнул рукой. — Всех развоплотил. 

Мор глубокомысленно кивнул, сделав вид, что понял. 

— Осторожнее! 

Мор, заглядевшись по верхам едва не угодил в канаву, наискось пересекавшую двор. Вода текла из-под стены, около рос какой-то куст с раскидистыми листьями и крупными белыми цветами, похожие на колокольчики. 

— Ты пока в воду не лезь. — Кощей хохотнул. Мёртвое живым не полезно. 

— А это что? — Мор указал рукой на растение.

— Дурман-цвет. Сильный галлюциноген, так что к употреблению тоже не рекомендую. 

— Как же он тут вырос? — вопрос сам сорвался с губ.

Пришла очередь Кощея жать плечами:

— Не знаю. Может, ветром занесло, может, у меня в кармане семена затерялись. Есть и есть. Мне не мешает. Ты-то чего так занервничал?

— Ничего, — Мор вспомнил рассказ отца про цвет бледный и зарытое сердце, но уточнять не стал, чувствовал, ещё не время. 

— Марья вон там, — Кощей махнул рукой в сторону сруба без крыши, зато с чёрным провалом двери. — Спустишься в подвал, отомкнёшь засов, силы хватит. Или робеешь?

Вместо ответа Мор сплюнул. Рот стянуло от запаха пепла и пыли. Он не оглядываясь пошёл в указанную дедом сторону. Входом были ступени, вырубленные прямо в земле и ведущие вниз. Дверь, обшитая медью, крест-накрест проклёпанная серебром, без ручки, зато с огромной скобой, в две руки толщиной, запиралась на полосу металла, вроде, тоже серебро. Мор потянул её в сторону и присвистнул: он держал самый настоящий меч, почти в рост человека, тяжёлый, явно двуручный. Чем-то похожим орудовали Эдриан Пол и Кристофер Ламберт в фильмах про бессмертного горца. 

— Ай, блин! — побежала кровь, попадая на лезвие. Клинок оказался бритвенно острым. Мор сунул руку в рот по детской привычке и потянул скобу на себя. Дверь бесшумно открылась, обдав его запахом погреба. Во мраке белели ступени, неприятно напоминая полуистлевшие кости. Мор поглубже вздохнул, оглянулся и шагнул вперёд. Меч противно скрёб камень, оставляя на ступенях тонкую светлую полосу.

 

Тьма жила, дышала, пульсировала, иногда гладила мягкой лапой по голове, иногда накидывала удавку на шею, дёргала её, заставляя хрипеть. У тьмы были глаза, которые осматривали, руки, которые ощупывали, голос, который околдовывал. Шёпот сам лез в уши, вязкий, как мёд и такой же отвратительно приторный: «Попала. Попала. Попала. Пополам. Пополам. По полам. По полам. Папа лам. Папа дам. Папа там. Хохотал. Хохотал. Холода. Холода». 

Набор слов, бессмысленный и беспощадный, кружил ей голову и путал мысли. Сон, если он и был, не помогал совсем, немного помогали мысли о Миледи. Эта история ведь началась так многообещающе. Кто она? Получается, вампирша? Слишком плоско и просто. Нет, тоньше, надо быть тоньше, изящнее. Пойдём от противного: точно не человек, при этом противоречия — её основа. Прекрасная внешность и отвратительный характер. Беспринципность в поступках и сентиментальность. Острая до болезненности любовь к красивым вещам и абсолютное равнодушие к себе. Постоянство вкуса и изменчивость внешности. Точно! Что-то из кельтской мифологии! Далеко, малоизучено, но красиво! Фейри, сидхи, народ холмов. Ей она и будет. Считается, что женщины из детей богини Дану любили человеческих мужчин, уводили в холмы, а после их никто не видел. И кажется, что они проводили вечность в постели, но ведь это не обязательно? Могли феи съедать своих красавчиков? Легко! Чтобы жить вечно, нужна постоянная подпитка — кровь людей. Миледи — охотница за головами. Она соблазняет, дурачит, уводит в тень легковерных дураков, а потом идёт за следующим.

И город, где разворачивается действие, безусловно, Лондон. Туманы, долгие сумерки и старинные улицы. Желтый масляный свет фонарей не столько рассеивает тьму, сколько рождает тени. Тени кругом. Они танцуют под ветром, сплетаются и рождают тех, кого люди уже успели забыть: пикси, богарты, пуки и брауни. Эти существа населяют изнанку города, его тёмную половину, где фантазии оживают, а реальность осыпается старой краской с холста. В том Лондоне закопчённые подвалы держат взаперти древних чудовищ, которым красавицы-приманки приводят одиночек и путешественников. Вороны, крысы, хромые собаки и чёрные лошади в любой момент могут обернуться соблазнительными девицами. Золотой, найденный ночью на перекрёстке, утром растает, оставив в кармане горстку пепла или чего похуже. Ночью первого ноября никто рискнёт высунуть нос наружу — в небесах рвут облака гончие Дикой охоты. Весной же, наоборот, смельчаки уходят в луга предместий и шатаются пьяные от страха в поисках волшебной дверцы, ведущей в страну фей. 

Марья жмурилась, воображение, как на экране, рисовало ей на обратной стороне век картины древнего города. «Эпоха парового двигателя, техническая революция, но ещё окутанная флёром романтики, паровозы, дирижабли, но без электричества и атома. Время, когда мир замер на пороге великих открытий. Человечество почти сделало этот шаг. И почти — нужно поймать, зафиксировать и как следует им насладиться. Викторианство — это чёрно-белые фотографии, вечность, сохранённая в моменте, стиль в чистом виде». 

Обдумать гардероб Миледи она не успела, скрип и грохот шагов вернули из мира фантазий.

— Кто здесь? — Марья, услышав хриплый надтреснутый голос, на секунду испугалась его звучания, отвыкла за недели (или больше?) оглушающей тишины.

— Это я, — первое, что она увидела в мучительно ярком свете, — замызганные носы белых кроссовок. Потом показались когда-то чёрные, а сейчас пыльные джинсы, чёрная футболка с черепом. Двуручный меч тащился за человеком будто даже сам по себе как хвост гигантской крысы. — Здравствуй, ма. 

Мор стоял на последней ступеньке. Силы, эмоции, мысли — всё улетучилось. Его не осталось, только оболочка, сдутый сморщенный шарик, болтающийся как тряпочка. Он покачнулся, оперся на меч, чтоб не упасть. Действительно, на земляном утрамбованном полу сидела мать, такая, какой он её помнил: длинная русая коса, огромные синие глаза, лёгкий золотистый загар пыльцой лежит на высоких скулах. Руки сложены на коленях, ноги подобраны под себя — васнецовская Алёнушка грустит у пруда. Словно щелчком его отбросило назад, в детство, туда, где дом, мама, кошка, сказки по вечерам и длинная жизнь впереди. А она смотрела, долго, пристально. Смотрела и не узнавала. И только от этого стало по-настоящему, по-детски обидно до слёз, которые сами колюче запрыгали в глазах. 

— Меня зовут Мор, Марий. И я твой сын, — он сделал вид, что чешет переносицу, пытаясь вытереть непрошенную влагу, вздохнул поглубже.

Она сидела, молча и не меняя позы.

Мор тяжело опустился на ступеньку, неуклюже уронил меч, лёгший как сторожевой варан у ног, и принялся с преувеличенным вниманием рассматривать ранку, которая продолжала кровить. 

— Зачем вы меня обманываете? Вас прислал он? — мать наконец заговорила. Голос сочился враждебностью и неприязнью. — Мечом меня не испугать и не убить, ему ли этого не знать?

От её слов Мор устал ещё больше, хотя больше и некуда:

— Меня никто не присылал, я сам пришёл, потому что захотел тебя увидеть. И я тебя не обманываю, кто обманывает, у того уши отваливаются! — Фраза вылетела машинально, приветом из прошлого, мать всегда так говорила, и это было очень смешно. По крайней мере, они хохотали до слёз. Маленьким Мор, прежде чем соврать что-то ей, всегда хватался за уши. Так и раскрывалось большинство проделок. 

Мать вздрогнула и посмотрела на него по-настоящему:

— Нет! — теперь она испугалась. — Этого просто не может быть! — паника ощутимо разливалась в воздухе.

— Я тоже так думал, ма, что мёртвые не оживают. Но вот сижу я и ты сидишь передо мной, хотя тебя похоронили девятнадцать лет назад. Отлично выглядишь, кстати, совсем не изменилась, смерть тебе к лицу, — Мор сделал вид, что засмеялся, хотя звук больше походил на сдавленное рыданье. 

— Врёшь! — теперь страх сменился злостью, мать нахмурилась и сжала кулаки так, что ногти впились в мякоть ладони. И это тоже был знакомый жест.

— Зачем? — Мор пожал плечами. — Я уже давно смирился с тем, что сирота, я жил вполне даже счастливо, пока чёртова книга не разрушила всё. 

— Книга? Какая книга? Покажи? — от волнения Марья даже вскочила. 

— «Сказка в моей жизни», а показать не могу. Она осталась лежать на столике в баре. Или дед забрал её? Не помню, — Марий прикрыл глаза, сон накатывал ласковыми волнами, убаюкивал, туманил мозг. 

Мать неласково потрясла его за плечи:

— Эй! Проснись и пой! — Так она будила его в школу зимой, — Давай подробнее и с самого начала!

Он с усилием разлепил тяжёлые веки:

— Сначала ты заболела. А потом мир рухнул. Мне было одиннадцать, когда ты отвела меня на вокзал и отправила в Москву к отцу. Соврала, что скоро приедешь, и не приехала уже никогда. Меня даже на похороны не пустили. Отец получил письмо или телеграмму или это был звонок? В общем, как-то узнал, что ты умерла, но не поехал сам и не разрешил мне. Как только я свалил от него в восемнадцать, стал искать тебя, нашёл кое-как муниципальную могилу, невостребованные тела хоронят за государственный счёт, знаешь? И с тех пор каждое лето я туда ездил. Даже не знаю, зачем. Убраться, подправить что-то. Я как будто платил долг. Позавчера я поехал снова, на вокзальной скамье лежала книга, от скуки начал её листать. Какая-то дурь про Милорда и Миледи, естественно, я бросил её. А потом в вагоне меня нашёл старик, у него были твои глаза. И тут мне стало страшно. Сколько бы я не выбрасывал книгу, она снова и снова оказывалась у меня, причем обложка менялась, а текст возникал сам по себе. Я встретился с отцом, хотя не видел его до этого несколько лет. И он уже всё мне рассказал.

— Всё? — Марья демонстративно усмехнулась и подняла брови.

Мор поморщился: 

— Не знаю. Но потом появился старик, тот самый, из электрички. А бар уже не был тем баром, куда мы зашли, и старик стал негром в фиолетовом сюртуке, а потом скелетом и опять стариком. Его рассказ явно отдавал безумием, но я поверил ему, потому что как иначе? И он привёл меня сюда, к тебе. Я должен был увидеть и поговорить с тобой, ма. Ты тут в плену?

Марья невесело рассмеялась:

— А меч?

Мор непонимающе посмотрел на неё, потом вспомнил:

— Меч? Ах, да. Вот же он. Им закрывалась дверь. Я вытащил его из скобы, порезался вот, — мысли путались, хотелось вытянуться и заснуть прямо здесь, на ступеньках. 

— Марий, очнись! — Пощёчина звонко разорвала воздух в погребе.

— Больно! — Он схватился за горевшее от удара лицо. 

— Ничего. Больно, значит, ещё живой! — Глаза матери лихорадочно горели, а голос дрожал. — Слушай и запоминай! Кощей, тот, кто называет себя твоим дедом и моим отцом, когда-то был человеком, но очень хитрым и могущественным. Больше всего на свете он боялся смерти, небытия, и сумел как-то обмануть богов. Так появилась я, его девочка-смерть, Морена, Мара. Слышал выражение «Вот и конец ему пришёл»? Кощей воплотил его в жизнь. Смерть теперь привязана, крепче чем верёвками, всегда рядом, живи, сколько хочется. Точнее, существуй. И он жил. Наслаждался. А я мучилась. Представь, что тебя сковали: рука к руке, нога к ноге с незнакомым и неприятным человеком, вам теперь быть вместе! Естественно, я мечтала освободиться. Я пыталась уничтожить его, себя, но это невозможно. Помнишь, «что мертво, то умереть не может»? Я устраивала побеги в мир людей, но он каждый раз находил меня и возвращал обратно. Что произошло в последний раз? Не знаю. Но мы с твоим отцом изменились. Я сейчас и я прошлая — разные существа. У меня появился ты, это настоящее и самое важное чудо! Я умею творить миры и путешествовать по книгам, менять внешность, для меня не существует времени и пространства. Но такой меня сотворили. А родила тебя я сама. — Мать помолчала несколько минут. 

Мору изрядно надоело слушать поток мыслей. Так бывает на вечеринке, когда впечатлений слишком много, где-то внутри черепной коробки щёлкает тумблер «выкл» и эмоции отрезает. 

— Почему ты меня бросила? — вопрос зрел девятнадцать лет, и, наконец, сорвался с губ. 

— Я тебя спасала. Да, у тебя есть полное право не верить, но ты не должен был достаться ему. Две смерти — слишком жирно! 

— Спасла? — ирония как всегда выручила. Если не знаешь, что сказать, пошути. 

— Не знаю. Смотря что он тебе сказал. И что ты ему ответил. Знаешь про яйцо, утку и зайца?

— Смерть в яйце, яйцо в утке, утка в зайце? Так в сказке пишут. Я думал, это метафора. Яйцо — символ жизни, утка — воздух, заяц — земля, едва родившись, уже идёшь к смерти, философское словоблудие, не более. 

Марья не улыбнулась: 

— Что у тебя в руках? 

Мор опустил глаза. Меч тускло поблёскивал. Струйка крови продолжала сочиться. 

— Меч. Я реально не понимаю, зачем взял его сюда.

— Он так захотел. Кощей, естественно, не меч. Это просто и сложно объяснить. Кощея невозможно убить, в то же время можно уничтожить иглу, и его не станет. Я его воплощённая смерть, но бессильна против него, потому что только живой способен дать и отнять жизнь. Посмотри, как бежит по лезвию твоя кровь, как уходит капля за каплей твоя жизнь, а меч тает. В мире, где нет ничего, кроме символов, форма не имеет значения, важна суть. Игла — тот же меч, меч — та же игла. Ты вытащил её, и сейчас заменяешь холодное кованое железо на огненное железо собственной крови. Где твои силы? Желания? 

Марья легко поднялась. Мор задрал голову. Лицо матери изменилось, стало чужим, а глаза горели хищным огнём. 

— Запомни, сын, выбор был за тобой. Я пыталась дать тебе шанс. Я ушла, путала следы, как могла. Ты пришёл в серые пустоши сам. Что ж. Благодарю. Теперь я свободна! 

— И я, внучек, и я. — Кощей по обыкновению появился незаметно. — Ты, Марий, уникальное существо. Вещь в себе, если так можно выразиться. Понимаешь, ты один заменяешь нас двоих! Признаюсь, я долго уговаривал Марью. Ей почему-то было тебя жалко. Но сидение в погребе образумило дочь, и она согласилась. «Сказка в моей жизни» — прекрасная наживка! Но, — Кощей назидательно потряс пальцем, — Сознательный выбор делал ты сам. Ты мог не взять книгу. Мог не встречаться с отцом. Мог, в конце концов, должен, хотя бы из инстинкта самосохранения, сбежать от меня! Сделал ли ты это? Нет. Почему? Признайся, тебе давным-давно надоело влачить жалкое существование. 

— Признаю, что ты старый говнюк, — Мор с трудом поднялся. Силы таяли. — А ты... — Он выразительно сплюнул под ноги матери. Та осталась безучастной, только слёзы побежали по внезапно побледневшим щекам. 

— Ну и валите! — незаметно он перешёл на крик. — А я остаюсь! Теперь это моё место, мой мир и моя судьба!

Фиолетовое от туч небо разрезало бледное лезвие молнии. Громыхнуло так, что дрогнули стены. 

Мор кое-как выполз из подземелья. По камням застучали капли — ливень рухнул стеной. Ни деда, ни матери не было, когда они исчезли, он не заметил. Белый дурман-цвет съёживался и чернел под потоками воды. Дождь оказался ядовитым, как ненависть, сжигавшая душу Мария. Что-то странное происходило с ним: кожа слезала, обнажая кости, сердце перестало биться, а лёгкие дышать.

Никто из живых не видел, как скелет в короне побрёл к чёрному замку, что-то бормоча:

— Пусть будет так. Пусть так и будет.