Сказка в моей жизни (глава 2)

Глава 2

Мор устало смежил веки. Их жгло, будто кто-то сыпанул в глаза соль, пальцы онемели, так сильно он сжимал книгу. История не начала ему нравиться, скорее, наоборот, и слог, и сюжет не вызывали восторга, но оторваться было сложно. 

— Что всё это значит? И значит ли это хоть что-нибудь? — по давней привычке одиноко живущего Мор разговаривал сам с собой. И ему это доставляло удовольствие. — Возможно, пора навестить отца. 

По иронии, Иван Богатырёв работал вместе с Вавиловым, хотя и в соседних отделах. Генка, кстати, отца очень уважал и ценил, считал наставником, по непонятной для Мора причине — для него родитель не то что авторитетом, даже интересным собеседником не был. В детстве тот всё время пропадал на работе, а вечерами — с новой женой и новыми детьми, старший сын в зону внимания не вписывался. В подростковые годы Мор с отцом конфликтовал открыто, а тот лишь сжимал кулаки и уходил. Может, если б хоть раз наорал, а то и стукнул, им обоим стало бы легче, даже насилие лучше молчания. Сколько они не виделись? Сейчас лето, вроде, он заходил в гости под Новый год, только этот? Прошлый? 

Мор сел на лавочку неподалёку от выхода. Отец заканчивал в шесть и предпочитал не задерживаться. Вскоре хлопнула дверь, высокий широкоплечий мужчина торопливо зашагал к метро. Мор встал: 

— Привет. — «Отец» камешком застряло в горле. Он так и не научился говорить это слово.

— Марий? Что ты тут делаешь? 

— Картина «Не ждали!» Что, радоваться блудному сыну не будешь? — Мор привычно съехал к ироничному тону. Холодная встреча ранила, хотя пора за столько лет привыкнуть к роли нелюбимого ребёнка. 

— А тебе нужна моя радость? — отец пожал плечами. — Ты помнишь, когда последний раз приезжал? Звонил? Гена периодически рассказывает о тебе, значит, живой. Наверное, такой я отец, что большего не заслужил. 

Мор демонстративно вздохнул сквозь стиснутые зубы.

— Да-да, ты идеален, а я нет. Давай опустим эту часть оперы и перейдём сразу к делу. Тебе жена по праздникам выпить разрешает? Вот у тебя сегодня праздник, день сына, а я угощаю. Есть разговор. 

Ближайшая забегаловка оказалась всего лишь в квартале от здания. «Кроличья нора» порадовала полумраком, негромкой музыкой и полным отсутствием клиентов. Они, не сговариваясь, прошли к дальнему столику, молча подождали заказ, который принесли феноменально быстро. 

— Что случилось, Мор? — Отец едва ли не впервые назвал его взрослым именем. От удивления, не иначе. 

Вместо ответа Мор выложил на стол книгу. Мельком он отметил, что обложка стала другой, красавица из брюнетки превратилась в блондинку в духе Зены-королевы воинов, а её на цепи держал скелет в короне.

— «Сказка в моей жизни», — удивляться измученным мозг отказывался, так что он просто прочитал название и выжидающе посмотрел на отца. А смотреть было на что. Тот сначала побледнел, потом покраснел, схватил книгу и поднёс к самым глазам, а потом выронил из рук. 

— Откуда? — таким испуганным отца Мор ещё не видел.

— Нашёл. На вокзале, когда ездил к матери. Ты знаешь...

Отец перебил:

— На обложке — она, Марья. Я думал, что забыл, но нет.

Мор схватил книгу и жадно вгляделся. Статная, золотокосая, с ярко-синими глазами — и правда похожа? Или уже просто хочется поверить? 

— А он приходил? — отец так выделил голосом «он», что сразу стало понятно, о ком речь.

Мор кивнул и устало прикрыл глаза. Отец что-то знал, но врал эти годы. Возможно, и Генка тоже в курсе? Все вокруг что-то скрывали, обманывали, и только сейчас кокон вранья, сплетённый ближайшим окружением, начал лопаться? Пришло время вылупиться, только вот кому? 

Огромная всепоглощающая усталость навалилась сверху, как подушка. Апатия накрыла его. Эмоций, сил не стало. 

— Вот так себя чувствует лягушка, по которой проехал каток, — оказывается Мор произнёс это вслух.

— Лягушка? Какая лягушка? — Иван Богатырёв встрепенулся и странно посмотрел на сына. 

— Да уже никакая, — Мор кисло ухмыльнулся. — Мне пора. Спасибо. Пока!

Он договаривал на ходу. Его физически тошнило от происходящего. 

— Стой! — властные нотки в голосе отца удивили, заставили послушаться, обернуться. 

— Мёртвая земля. Выжженная дотла. Пепел покрывает её и угли. Травы нет, от деревьев остались лишь чёрные остовы, тянущиеся к небесам без солнца. Тучи, пухлые, грозовые, клубятся, наползают друг на друга, скалятся белыми молниями, но не могут разродиться дождём. Ничто и никогда там не может родиться. Полчища ворон кружат в воздухе, только их карканье разбивает мёртвую тишину. И замок. Замок высится посреди безжизненной равнины. Если можно сгустить тьму до твердости камня, получатся его стены. Птицы гнездятся в полуразрушенных башнях, поэтому его называют Вороньим замком. Ветер гуляет по залам, гоняет пепел, вороны кричат под сводами комнат. В центре — трон, на троне — Кощей — хозяин земель без радости. Он стар, он древнее и замка, и земель, и этого мира. Время иссушило его кожу до коричневого пергамента, вытянуло жилы, оставив лишь кости. Единственное живое — глаза, молодые, пронзительно синие. Говорят, раньше Кощей был могучим и славным воином, богатырём, пока не связался с тьмой, не посадил в центре замка дурман-цвет, что пахнет гнилью и светится в темноте. Он обменял жизнь человеческую на вечность, смертность на смерть. И смерть всегда рядом с ним. Имён у неё, как и путей, множество, а суть одна. Мара, Морена, Марья Моревна — степная королевна. Кощей величает её дочерью, но слухи ходят разные, что и жениться не прочь...

— Хорошая сказка, отец, — Мор поднял вверх большой палец. — Жаль, что ты не рассказал мне её лет двадцать назад. Тогда бы я оценил.

Отец хмыкнул, а у Мора пробежал между лопаток холодок.

— Нравится, говоришь? А только это не выдумки. Ты хотел правду? Слушай. Вы знаете сказки как истории для детей, вы их даже любите. Но представь на секунду, что где-то, вроде и рядом, но бесконечно далеко этот мир существует. Представь, что Баба-Яга реальна, как и Чудо-Юдо. Познакомишься поближе со Змеем Горынычем, а может, выпьешь пива с богатырями? Я Иван Царевич. Да, вижу, как ты скептически качаешь головой. Но у тебя особо нет выбора, или послушать и понять, или уйти, оставшись в неведении. Слушаешь? Молодец. Итак, я оттуда, земли без радости — моё родное место. Как я там оказался? Не знаю, не помню. Я вообще помню себя только взрослым. Родился ли я или был создан уже таким? Ответа нет. Да и там не задают вопросов, там у каждого своя функция — исполняй или пропади. Функции тебе известны. Иван Царевич, например, герой. А значит, держи меч-кладенец, хватай и руби. И никого не интересует, хочется ли тебе, а может, ты вообще пацифист, веган и толстовец в одном лице. Знаешь, чего больше всего мне хотелось после пары веков такого существовании? Свалить куда угодно к ядрене-фене. Мы ведь тоже кое-что знаем про вас. Каждому месту — свои сказки, у нас это истории про вашу жизнь. Однажды меня занесло в замок Кощея. Всё просто: злодея — убить. Девицу — спасти и жениться. Только вот что-то пошло не по сценарию. Твоя мать, Мара, ненавидела Кощея истово, искренне, с душой (которой у неё нет) и огоньком. Когда я пришёл в замок, она как-то, не знаю как, но догадываюсь, что обманом, заточила его в кандалы под землю. Мы заключили договор. Я проведу её к выходу из нашего мира, она откроет дверь. Свобода! И у нас всё получилось. Естественно, за всё надо платить. И я стал мужем смерти. Я боялся её так, что тряслись поджилки, не спал ночами, да и как уснёшь, если у тебя под боком ледяной труп? Когда Марья (мы изменили имена, чтоб влиться в ваш мир) сказала, что беременна, я не поверил, но ты родился в срок. Обычный мальчик, крикливый, красный как все младенцы. А мне стало ещё страшнее. Мы менялись, приспосабливаясь к новым условиям. И к чему это могло привести? В ту ночь, когда Марья почувствовала слежку и сбежала, забрав тебя, я в первый раз почувствовал себя счастливым и свободным. Я и плакал, наверное, впервые. Слёзы стали знаком — я теперь настоящий человек, а не фольклорный персонаж. Естественно, Кощей явился ко мне. Я не боялся встречи с ним, всё равно ему была нужна дочь. Он-то и рассказал мне, что Морена сбегает не первый раз. Он даже помог мне, предложив забрать вместо меня человека из этого мира. Не удивляйся, это законно. Если есть ходы, есть и ходоки. Помнишь, как в сказке? То Иван Царевич, то крестьянский сын, то дурак — мы меняемся, функция остаётся. Единственное, я умолчал о тебе, да он и не спрашивал — твоё появление на свет никто не считал возможным. Когда ты возник на пороге моего дома, я думал, сойду с ума. Да, я не люблю тебя, Марий. Даже больше того, ты меня пугаешь. Ты слишком другой, похожий на мать. И я рад, что наконец-то могу сказать тебе это. Мы оба преступно долго молчали.

Мор замер. Его будто окатили ледяной водой, но вместе с шоком пришло и облегчение. Да, действительно, жить в нелюбви и признать нелюбовь — две большие разницы. 

— Спасибо, — он выпалил первое, что пришло в голову. — Теперь ты со мной честен. Но у меня ещё остались вопросы.

Иван с облегчением кивнул:

— Задавай, — атмосфера неуловимо изменилась. Исчезло напряжение, в полутёмном баре не стало светлее, но дышалось намного проще.

— Мать не умерла? — дождавшись кивка, Мор кивнул и сам. — Это понятно. Она пряталась от Кощея, сначала с тобой, потом со мной, потом одна. Ящерица от страха теряет хвост, а она теряла мужчин.

Шутка, даже такая плоская, ещё больше разрядила атмосферу. 

— Где она сейчас, ты не знаешь?

— Почему же? — отец перебил Мора. — В Вороньем дворце на цепи у Кощея, судя по обложке. Где она была всё это время? Этого сказать не могу, да и не хочу знать. Меня устраивает моя жизнь и моя семья. 

— Справедливо, — невольно отец начинал вызывать у Мора пусть не симпатию, но уважение. — Тогда последнее. Зачем старик приходил ко мне? 

Богатырёв-старший посмотрел так выразительно, что Мор охнул и схватился за голову:

— Я его замена? Или её?!

— Думаю, да. Ты его прямой наследник. Это только для коротко живущих вечность — суперприз. Кощею уже давно хочется хоть что-то поменять. И тут ты. Теперь он постарается заманить тебя к себе. Ведь для обмена обязательно добровольное согласие. Будь осторожен, сын. Там жизни нет, смерти нет тоже.

Отец вздрогнул, а Мору внезапно стало весело:

— Что ж, если дедушка желает позвать внука в гости, я готов. К воронам, так к воронам!

Мор довольно откинулся на спинку стула. Что-то изменилось в помещении. Воздух стал более влажным, кирпичные стены оголились и заплакали, чад клубами висел в воздухе— они заходили совсем в другой бар!

— Рад слышать это, внучек. 

Откуда взялся старик? Соткался из мрака? Молчание сгустилось липкое и осязаемое, как грязь.

— Свободен, — Кощей величественно кивнул съёжившемуся Ивану Богатырёвну, а тот лишь суетливо вскочил. 

— Я пошёл? — дождавшись повелительного жеста, он одернул свитер. — Прощай, Марий. Ты, в конце концов, сам этого хотел. 

Не обращая внимания, старик внимательно смотрел на Мора:

— Пора бы и нам с тобой побеседовать?

Странно, но страха не было. Было удивительное ощущение нормальности происходящего. Казалось бы, с чего? Перед ним сидит живой скелет, называющий себя дедом. Отец — Иван Царевич, а мать — Мара — не люди, а сказочные персонажи. Его преследует книга, обложка которой живет сама по себе, мир внезапно оказался не крепостью и даже не карточным домиком, а лишь одной картой в нём — но — вот поди ж ты — радость кипела в душе, почти опьяняя. 

— Что, этот, — Мор махнул рукой в спину убегавшего отца, — меня сдал?

Кощей улыбнулся:

— Как говорится, жить захочешь — и не так раскорячишься. Иван должен был за тобой присматривать. И присматривал, как мог. Ты уникум, Марий. Я давно ждал возможности познакомиться с тобой. Жаль, не получилось раньше. Сначала мать тебя прятала, потом уже не отлучиться самому. Кое-что он тебе рассказал. Конечно, со своей колокольни глядя. Я подслушивал — старик развёл руками. 

— И что из сказанного ложь? — Мору нравилась эта игра.

— Ничего. 

— А правда? 

— То же самое, — Кощей комично пожал плечами. — Вот и попробуй что-нибудь понять!

— Тогда расскажи ты. Я послушаю и сравню версии.

— Где-то, не далеко и не близко, ровно под этим миром раскинулось царство нави. Нет в нём ни конца, ни края, ни света, ни тепла, ни радости. Вечный покой царит на серых пустошах, вечное увядание. Чёрные обожженные холодом деревья тянут к низким небесам руки-ветки, умоляя об одном: даровать быструю смерть, но нет в навьем царстве и милости, и снисхождения. Не сияет там дневное светило, не согревает бессчастных чад своих, вместо него чёрное солнце вознеслось ввысь, солнце не-мёртвых. Отравленная истощённая земля не рождает ничего, клубится лишь горькой пылью, что столбом стоит в неподвижном воздухе. Нет в навьем царстве ветра, кроме колдовского урагана; не идёт там благодатный дождь, лишь яд льётся из набухших фиолетовых туч, да сверкают мертвенно-бледные зарницы. Дева-обида и дева-ненависть раскинули похоронные крылья нам тем миром, льют горькое смрадное вино, радуясь чужой беде. Гаснет там живой огонь, младший братец солнца, лишь колдовской морок держится, разливая кругом зелёную муть, как от гнилушек. Правит навьим царством Кощей, именуемый Бессмертным. Вечность дана ему, чтоб искупить вину, вечно он готовится отомстить живым, за неподъёмное наказание, за изгнание и заточение. Был он некогда светлым богатырём, сильным, смелым, но пошёл тропой чернобоговой, да лих оказался тот путь, привёл прямиком за ворота медные в цепи железные под серебряный крест. Исчах богатырь, кровь в жилах обратилась густой смолой, кожа белая задубела, сошёл румянец со щёк, залила их смертная бледность. Глаза ясные запали, горит в них недобрый пламень, что и душу вечную выел. Тот, кто равным богам слыл, стал рабом — кощеем — злобы своей, знанием запретным, не правдой, а Кривдой данным. Далеко-далеко, на семи горах за семью пропастями за семью реками высится его дворец, лишь стаи воронья кружат там, разбивая карканьем стылую тишину. Кто посмелее, тот шёпотом может назвать правителя вороньим князем, только длинный язык быстро коротким становится, а то и вовсе пропадают болтуны, хотя куда уж дальше навьих полей уйдёшь? Пусто там, мёртво и выжжено всё, нет у Кощея ни слуг верных, ни товарищей добрых, есть лишь те, кого силой обратил он в себе подобных — мертвяки, коих мать-земля отторгла, вот и бродят они, неприкаянные, ненависть меж рёбер лелея, как и их господин. Билось когда-то в груди Кощея живое сердце, но проклял он всё сущее, рассёк мечом грудь и вырвал его, чтоб не досталась смерть его никому. Сердце то закопал он в саду — есть крохотный пятачок во дворце, устраивал там тризны семь раз по семь лет, так, что кровь не по колено стояла, не по пояс, по грудь. Вырос из сердца цвет бледный, запах его — смрад, как от гниющих тел, а плоды — яд. В нём средоточие злобы кощеевой. Лелеет его Кощей, бережёт пуще золота и каменьев драгоценных, ибо тот цветок — суть и заяц, и утка, и яйцо, и игла — что жизнь неживого хранит. Сурово держит он царство своё, да есть тому причины. Среди подданых — навь, мертвяки и чудесины. Каждый так и норовит князя скинуть, а самому на его трон воссесть. Дочь единственная — Марья Моревна, степная королевна, девица буйная, характерная, лютой ненавистью душу заморозила, сердце обидой прожгла. Не мил ей отец, постыл, в мыслях одно — как извести да сбежать. Братья бывшие, богатыри, тоже одну думку ласкают: как бы изничтожить Кощея, силушка богатырская-то конец имеет, а кощеева льется ручейком мёртвой воды под корешки дурман-цветка, не останавливается. Куда ни кинь — всё друзья-помощнички оборотные: в глаза — улыбаются. В спину — ножом метят. Тяжёл Кощею оказался самоцветный кованый венец, голову всё ниже клонит. Горька вода заговорённая, рот вяжет, сушит аж, а деваться некуда — глотай! Сначала ненависть его точила, извела почти, как бы род людской свести под корень, как бы жизни их, короткие, глупые, бесценные (неценимые) себе забрать? Долго думка думалась, да времени навалом, можно подождать. И дело сделалось: собрал он к себе в рабы всех, кто наверху умирал, не веря ни в Бога, ни в дьявола, ни в Будду, ни в Ктулху — ненужные, бесполезные, отказные — его стали. Да и то верно, остальных попробуй забери — за каждого борьба. Несметное войско стало на серых навьих пустошах — только прикажи: сметут, развеют в прах. Но вот беда. Пока искал Кощей приспешников, насмотрелся на людскую жизнь, и уже не злоба, не ненависть, а зависть его жуком-древоточцем съела. Ведь там, наверху смешные человечки, бабочки-однодневки, жили. Любили нараспашку, ненавидели до красной пелены, смеялись и плакали. Сколько эмоций, сколько цвета — аж голова кружится, дух захватывает! А тут и дочка возлюбленная подсобила, сбежала в верхний мир с Иваном-царевичем, страстей возжелав. След по следу пробрался за ней Кощей, тоже человечью личину примерил и возрадовался! Не до гибели мира ему стало, сохранить бы да самому тут остаться. Но новая загвоздочка вылезла: где б замену себе найти, кто добровольно согласится сменить миг людской на вечность навью? А?

Мор поймал себя на том, что ритмично кивает головой в такт рассказу:

— Складно излагаешь. Как по-писанному. И ты думаешь, что твоя замена — я? 

— А ты сам как считаешь, внучек? — Кощей улыбнулся. В сухом провале рта сверкнули молодые жемчужные зубы. 

— А если я против? — прищурившись, Мор смотрел на реакцию. Её не было.

‐ А ты против? — парировал Кощей.

Словесный пинг-понг мог длиться вечно. Пора что-то решать. Мор поднялся, потянувшись — ноги от неподвижности затекли. 

— Я хочу увидеть мать, — слова вырвались случайно, необдуманно, но Кощей будто только их и ждал, вскочил и захлопал в ладоши.

— Браво, Марий! Ты настоящий человек! Милосердие — твоё второе имя! Тогда ни минуты не теряем! Держись точно за мной, не отставай, не оступайся. 

Фиолетовый сюртук и высокий цилиндр маячили впереди. Мор, как ни старался прибавить шаг, так и не смог догнать новоявленного дедушку, который снова поменялся и выглядел теперь как Уилл Смит в хэллоуинском костюме. 

Если б кто-то спросил, где и как, сколько они шли, Мор бы ничего не ответил. Дороги не было. Была тьма, колышущаяся, пульсирующая, был его одинаково далёкий проводник и ощущение правильности происходящего. Когда чёрный сменился серым, он не заметил. 

Пустоши выглядели так, как их описывали отец и дед. Ведь фотографии или старинные телевизоры только называют чёрно-белыми, на самом деле, там серый цвет разной интенсивности. И тут серый властвовал безраздельно. Небо, воздух, земля — всё будто покрыто пеплом. Даже его руки, загорелые там, в Москве, тут стали серыми, как и одежда. 

— Что, внучек,— Кощей, теперь уже вполне сказочный, высокий, тощий старик в драгоценной короне, — дивишься? Погоди, то ли ещё будет. Наши края чудесами полны, что твоя коробочка. Идёшь? 

— Иду. А это что? — Мор махнул за спину. Иначе как глыбой вязкого мрака он эту субстанцию назвать не мог. 

— Лабиринт теней. Я придумал, — Кощей самодовольно улыбался. Все тени вашего мира притягиваются сюда, в наш. И вещи, и люди, и животные, и места. Я у греков подсмотрел идею. Они загробный мир называли миром теней, знаешь же? 

Мор потрясённо уставился на деда.

— Что глазками хлопаешь? — тот расхохотался. Я через тень выйду в любое место, любое время к любому человеку. Это же лабиринт: бесконечное количество входов и выходов. Матушка твоя придумала ещё ловчее: она по книжкам прыгала. Только ведь и у книжки тень есть. Дошло? 

Мор кивнул, признаваться в тугодумстве не хотелось. Придёт время — всё разъяснится.