Сказка в моей жизни (глава 1)
Глава 1
«Предложите мне свое сердце. Вы мне нравитесь — этого достаточно; кроме того, — тут она притворно кротко опускает и тут же вновь поднимает темные пушистые ресницы, — у меня на вас особые планы», — Мор сморщился, как будто у него заболели все зубы сразу, и захлопнул книжку. Так себе чтиво, банальная жэпэ — женская проза. Не удивительно, что её оставили на вокзальной скамейке.
Электричка опаздывала. Делать ему решительно нечего, он приезжал убраться на могиле матери, как и каждый год двенадцать лет, а гулять по убогой платформе не хотелось. Хотелось вернуться в город, в чистоту кондиционированного воздуха квартиры. Хотелось заняться привычной работой. Может быть, даже вечером пойти куда-то.
Мор не любил вокзалы с тех пор, как мать привела его сюда и отправила одного к отцу, которого он не помнил и не знал. Ей, как сказали потом, предстояла операция, длительная терапия. Из больницы она так и не вышла. Рак. Страшное в своей обыденности слово. Отношения с отцом и его новой семьей остались прохладными. Тогда, мальчишкой, он винил мать. За всё. За ранний развод. За предательство под шум поезда. Даже за странное и глупое имя, ну, кто сейчас называет сына Марием? В честь деда, она-то Мария Марьевна. Хотя какой там дед? С её стороны никаких родственников, сирота, воспитывалась в детском доме.
Отец почти ничего не рассказывал о первом браке. Как-то где-то познакомились, закрутили, ты родился, и почти сразу Марья сбежала, а искать её не стал. Не смог или не захотел, кто знает? Иван Богатырёв оказался совсем не богатырём по характеру, хотя и проработал всю жизнь в органах, тех, которые отвечают за право и порядок.
В восемнадцать, как только стало можно, Мор ушёл из отцовского дома, снял комнату у какой-то полусумасшедшей бабки, учился, работал, даже играл в группе, оттуда же и кличка вместо дурацкого имени. Но быстро остыл к дешёвому портвейну и концертам в подземных переходах. Сейчас это казалось еще менее реальным, чем детство с матерью, сказки на ночь под мурлыканье кошки.
Ожили динамики — неразборчивый женский голос что-то прогнусавил. Опоздавшая электричка прибыла на третий путь. Мор легко поднялся, осмотрелся и пошел в пыльную духоту летнего дня.
В вагоне пахло разогретым составом и почему-то болотом. На удивление, было пусто, только один старик разместился точно в центре. Невольно Мор засмотрелся на него: лысый, высокий, изможденно худой до такой степени, что сквозь коричневую кожу просвечивали кости черепа, он сидел, неестественно вытянувшись, глядел прямо перед собой. А когда повернулся, Мора окатило холодом. Глаза старика были льдисто-синими и очень молодыми. Как у матери. Как у него.
— Ну, здравствуй, Марий, сын Марьи Моревны, степной королевны. Не буду врать, что рад встрече, внучек.
И время остановилось в тягучем сиропе летнего зноя. Иногда так бывает: замираешь, будто потеряв связь с космосом, а потом возвращаешься в себя. Мор покачнулся, едва не упав от резкого рывка. Скрипя, чем можно и нельзя, состав двинулся. Кровь прилила к лицу, резко заболело в висках, щёки полыхнули. «Страшная болезнь, гемикрания, от которой болит половина головы», всплыло в памяти некстати. Старик показался похожим на сериального Понтия Пилата, такой же ветхий и величественный, с таким же тяжёлым неподвижным взглядом. И таким же неуместным в духоте электрички, как Лавров в фильме.
Откуда он достал книгу? Знакомый яркий томик, на смятой обложке которого полуголая брюнетка томно извивалась в объятиях какого-то конана-варвара, Мор точно оставил там же, где нашёл, на вокзальной скамье.
Очень громко, чётко артикулируя каждый звук, старик начал читать, и голос его перекрыл скрип и стук колёс.
«... у меня на вас особые планы, Милорд.
Оставшись одна, Миледи смогла расслабиться. Она замерла напротив зеркала, вглядываясь в отражения. Да, хороша! Чертовски хороша: зелёные миндалевидные глаза, абсолютно кошачьи, чёрные кудри, нежная фарфоровая кожа, под которой так трогательно бьётся голубая венка на шее. Может, даже слишком, чувствуется фальшь. Или она судит всех по себе, видя их неуклюжие игры насквозь?
Даже этот, прости господи, Милорд! Неужели и правда есть глупышки, которые купятся на его притворство? Потомок старинного дворянского рода, обнищавший, но благородный, конечно! С грязью под ногтями. Обычный альфонс, такие женятся, чтоб обобрать жёнушку до нитки и бросить. Убийство не их стиль — слишком трусливы. Так, мелкие пакостники. Естественно, они слетаются к ней, как мухи. Молоденькая наивная вдова-провинциалка, вырвавшаяся из-под опеки старого тирана и орды родственников, впервые попавшая в столицу, чувствительная, мнящая себя роковой женщиной, но глуповатая... Нет, всё же удачный образ. Ни одна муха пока не угадала, что вместо симпатичного горшочка с мёдом их ждёт притаившийся паук. Ей даже не было их жалко. Зачем никчёмным созданиям бесценный дар жизни? А ей он жизненно — тут Миледи усмехнулась каламбуру — необходим. На каждого хищника или на того, кто мнит себя таковым, найдётся истинный.
Незаметно вечер вошёл в комнату на серых мягких лапах, вольготно раскинулся, покрывая узорчатый пол мраком. Пора! Самый безжалостный хищник, город, ждал её, распахнув бездонную пасть улиц.
Никто бы не узнал в закутанной в серый поношенный плащ фигурке надменную Миледи, да она уже и не была ей. Вместо роскошных кудрей — скромный пучок, декольте и тяжелый шёлк платья заменила практичная хлопковая блузка и юбка. Даже глаза утратили кошачью зелень и стали обычными, крапчатыми. Женщина быстро бежала, огибая прохожих, каблуки звонко стучали, фонари провожали её жёлтым злым взглядом.
Наконец она остановилась. Это были ещё не трущобы, но явно не респектабельный район. А за потемневшей от времени дверью скрывалось точно не респектабельное место. Она дёрнула позеленевшее от сырости кольцо ручки, из приоткрывшейся щели вырвался почти осязаемый чад: табачный и не только дым, вонь человеческого пота и дешёвых духов, запах плесени. Стёршиеся ступени напоминали гнилые зубы в провалившемся рту. «И пьяницы с глазами кроликов», — прошептала она и хмыкнула: не то место, не то время, а как точно подходит!
К стойке её не пропустили, дорогу преградила чёрная трость, набалдашником которой служил искусно вырезанный (а может, и настоящий) человеческий череп.
— Какая долгожданная встреча!
Та, что сама себя называла Миледи, вздрогнула. Перед ней стоял очень высокий и худой негр в чёрном цилиндре и щёгольском шелковом фраке. На его шее пенилось экстравагантное фиолетовое жабо, такой же широкий фиолетовый пояс подчеркивал контраст между узкими бёдрами и широкими плечами. Белые зубы светились, как драгоценные жемчужины, но в глазах смеха не было, там притаилась смерть.
— Ты побледнела? Не ожидала меня тут увидеть? Кстати, как мне тебя называть в этом мире?
Женщина невольно отступила, подавив инстинктивное желание сжаться, забиться в ужасе подальше, выпрямилась и вздохнула:
— Ожидала. Ты всегда меня находишь. Надеялась оттянуть момент встречи подольше.
Её собеседник расхохотался, запрокинув голову так, что цилиндр чудом удержался.
— Так как тебя здесь зовут, дорогая?
Она притворно задумалась, чтоб потянуть время:
— Пожалуй, мне нравится имя Мэри, да, называй меня так.
Новый взрыв гомерического хохота сотряс стены. Её собеседник всхлипывал и утирал слёзы, но внезапно, как и начал смеяться, остановился.
Она воспользовалась паузой, чтоб задать свой вопрос, ответ на который решал всё:
— А кто ты? — её глаза демонстративно скользнули по вызывающему наряду.
— Зови меня Бароном, Бароном Субботой, — мужчина самодовольно улыбнулся и перекинул в воздухе трость.
— Угу, бараном был, бараном и остался! — шутку он не услышал, но настроение чуть поднялось.
— Пошли, Марья, ой, — негр шутовски раскланялся и придержал полу шляпы, — Мэри, конечно же, леди Мэри! Нас ждёт увлекательнейшая беседа!»
Старик выжидательно уставился на Мора, а тот, заслушавшись, встряхнул головой.
— Любишь сказки, сынок? Мамка, поди, частенько читала?
Как это вышло? Мор сидел на неудобной деревянной скамье электрички, плотно зажатый соседями с двух сторон, а напротив него бабка-дачница что-то шамкала, кивая на книжку. «Сказка в моей жизни» — так, оказывается, назывался буквально преследовавший его роман.
Правда ли старик явился, или во сне, этого Мор не знал, но в одном был уверен точно: проклятую книжку он выбросил в первую попавшуюся в Москве урну.
Почему-то сегодня буква «М» напомнила о матери, странный день, странные ассоциации.
«Станция “Речной вокзал”, переход на станцию...» — из задумчивости его вывел механический голос, пора выходить!
Дома было хорошо. Чисто, прохладно, пусто. Одиночество его не тяготило абсолютно, наоборот, постоянное присутствие тела рядом раздражало, поэтому подруги появлялись эпизодически. Идеальная женщина как кошка: приходит ночью, а утром растворяется в солнечном свете, оставив приятные воспоминания и лёгкий запах духов.
Звонок в дверь разрезал тишину вечера. Мор вздрогнул, подавил инстинктивное желание спрятаться и пошёл открывать.
— Милицию вызывали? — Генка, друг детства, широко ухмылялся. — Правильно, не вызывали. Хорошие милиционеры приходят сами!
Мор посторонился, пропуская друга. Тот по характеру напоминал дружелюбный торнадо: снесёт на своём пути всё, но при этом обаятельно улыбаясь.
Голос Генки раздавался со стороны кухни:
— Я сегодня устроил генеральную уборку и нашёл кучу твоего: книги, диски, вот и решил привезти. А с пустыми руками в гости не придёшь, поэтому вот!
На столе, как на скатерти-самобранке, появились какие-то нарезки, овощи, рыба.
— Пиво в холодильнике, — Мор и сам улыбался. Генка умел появиться вовремя.
А ещё он умел слушать. История про деда и книгу, пересказанная целиком, казалась глупостью.
— Зря ты книжку выбросил, Мор, — Генка любопытством не страдал, а наслаждался, жизнь воспринимал как увлекательную головоломку, поэтому и считался самым результативным в отделе — раскрываемость его дел стремилась к ста процентам. — Сейчас почитали бы, интересно, что дальше!
— Не интересно, — отрезал Мор. — Интересно, откуда дед моё имя знает и материно.
— Если он тебе не приснился, этот мужик.
— Если.
Друзья замолчали, задумавшись каждый о своём. Это очень ценно — когда есть, о чём поговорить и о чём помолчать. Ближе к полуночи Генка уехал, а Мор завалился спать. Сны в эту ночь, впрочем, как и всегда, ему не снились.
Звонок будильника, кофе, душ — обычное утро понедельника. Необычной была только гора из кассет, дисков, журналов и книг, на вершине которой сверкала глянцевая обложка с томной красавицей. Мор зажмурился, потряс головой, вновь открыл глаза. «Сказка в моей жизни» никуда не делась, а красавица ему подмигнула.
— Вавилов, ...ть! Твои шуточки! — Мор орал в трубку, даже не слушая, что ему отвечает друг. — Ты зачем всё это придумал? Розыгрыш?
Его натурально трясло, разболелась голова. Книга лежала среди вещей, которые вчера вернул Генка. Он швырнул телефон. Стало немного легче, багровая пелена в глазах прошла. Зато взыграла шальная мысль, а почему бы и не почитать, что там дальше? Страница открылась будто сама:
— У меня к тебе важный разговор, Марья, — фиолетовый негр больше не улыбался. — Где сын?
Женщина, уже не Миледи, а Мэри, Марья, тоскливо огляделась поверх его плеча. Влажные кирпичные стены то ли плакали, то ли потели от жалости и страха. Хотя, что это? Стены ничего не чувствуют, это она сама готова разрыдаться, забиться в истерике, упасть прямо на лоснящийся от грязи пол. Её снова нашли. Через время, через миры, через чужую и чуждую фантазию он снова дотянулся до неё, сдавил худыми руками шею так, что воздуха почти не осталось.
— Здесь душно, — на удивление, голос не дрогнул. — Не хочешь выйти на улицу?
Тот, кто называл себя Бароном Субботой, картинно задумался, почесал набалдашником шляпу так же картинно затряс головой:
— Нет, драгоценнейшая леди! Я хочу знать, где сын. Время, видишь, вышло. Или, если тебе так больше нравится, наоборот, пришло. Ох уж это время! Никогда его не бывает вдоволь. То оно тянется, то заканчивается некстати. У тебя с ним очень напряжённые отношения: обгоняешь его, перескакиваешь из эпохи в эпоху, а толку нет!
Мужчина, кривляясь, демонстративно развёл руками. Он искренне наслаждался спектаклем, играл, как сытый кот с добычей. Он понимал, мышке уже никуда не деться.
— Внук, — Мэри вдохнула поглубже и зажмурилась.
— Что, дорогая? — откуда-то в руках Барона Субботы оказался монокль, который он приставил к левому глазу и рассматривал, старательно жмуря правый.
— Это мой сын, а тебе — внук, папа, — голос слабый, противный, как блеянье овечки, вызвал раздражение даже у ней, но нужно было тянуть бестолковое время, изворачиваться, юлить, надеясь на что-то. — Зачем он тебе?
— Марья... — Негр укоризненно вздохнул. — Ты же сама это начала. Ладно, ты меня заточила в подземелье. Признаю, дочь, я иногда перегибал палку с воспитанием. Ладно, ты захотела мужа и выбрала очередного Иванушку. Не он первый, не он последний, как говорится. Но зачем надо было сбегать? Ты не просто меня бросила, ты весь мир оставила без смерти, Мара. Человеком быть легко и приятно, и я оценил это дело и это тело, — он кокетливо поправил жабо. — Но у тебя есть и обязанности. Хорошо, что я вовремя узнал о ребёнке. Я заберу его, воспитаю, обучу ремеслу. У смерти нет пола, зато полно работы.
И отец снова заливисто и молодо рассмеялся.
Смех оборвался внезапно, как будто его и не было:
— Пошли! — Он властно протянул руку и схватил её за запястье.
— Надо же, — Марья старалась отвлечься, болтая чепуху, — У чернокожих такие розовые ладони!
— Ты это о ком, девочка?
Когда он изменился? Теперь отец выглядел привычно: высокий, худой старик, выпирающие кости черепа, рубиновый венец на блестящей лысине — Кощей — царь подземного мира — прошу не любить и не жаловаться.
— Вот ты и дома, — он притворно улыбнулся: «Кругом родные всё места»?
— Мог бы и не уточнять, отец, — её голос, неестественно спокойный, не дрогнул на ненавистном «отец». Тысячелетняя сила привычки сыграла роль.
Мэри, хотя теперь уже Марья Моревна, Мара, Морена, знала этот мир до боли хорошо: бесконечная бессолнечная усыпанная пеплом равнина, чёрные скелеты деревьев, вороньё — ни света, ни радости. Тоска привычной удавкой захлестнула душу. Радостные воспоминания о жизни там, пусть и в выдуманном, но таком ярком мире, тускнели, гасли, как угли костра.
Они прошли мимо чёрной глыбы дворца, мимо садика, где гнилостно светился дурман-цвет, мимо канавы, в которой лениво плескалась мёртвая вода, и остановились у дубовой, окованной медью двери. Кощей понимающе ухмыльнулся:
— Узнаёшь? Не бойся, Марьюшка, я тебя в цепи заковывать не буду, я ж тебя люблю! Так посидишь, подумаешь. Может, что скажешь мне? Например, где сын, ой, внук, конечно же! Сама пойдёшь или помочь?
Марья выпрямилась, расправила плечи и шагнула к провалу подземелья:
— От тебя помощи — как от козла молока ждать.
Глухо хлопнула дверь, и тьма раскрыла ей сырые объятия.