Пластилиновый человечек. Часть 2

В метро меня так сморило жарой и человеческой вонью, что я обрадовался отсутствию завтрака в желудке — лишь это спасло и меня, и окружающих. Справа ко мне жался толстый неухоженный мужик с чернявой порослью вокруг потной лысины; слева две молоденькие девчонки, видно, школьницы, с сумками в виде головы модной нынче кошки Хэллоу Китти, щебетали о каком-то мальчике из их класса.

— Да не признается он ей, ссыкло он, и Юлька нос от него воротит... Больно он ей нужен, крипун.

— Да он инцел ваще, — согласилась подружка, и я с каким-то отстранённым сожалением понял, что нахожусь на шкале человечества ближе к лысому толстяку, нежели к этим девицам. Даже в их разговоре я понимал где-то процентов семьдесят слов, а вроде бы считал себя продвинутым творческим человеком. Я скосил глаза на мужика — тот, похоже, дремал. Одна из оставшихся прядей его былой шевелюры налипла на влажный лоб, как глубокий чёрный порез — мне приходилось моргать, чтобы не видеть в ней трещину. Расплываясь перед сонными глазами, трещина то росла, то сужалась, то пускала ростки — а из её тёмного нутра на меня смотрели два белёсых гнойничка, будто бы глаза.

— Юлька ж в школу не пришла вчера... И позавчера отпрашивалась, типа живот болит... Ты чо, думаешь, она реально?.. — одна из девочек вдруг перешла на заговорщицкий шёпот. Я слышал её, как из-под воды — а гнойнички тем временем смотрели на меня из трещины, подпрыгивая в такт поезду. Они моргнули на меня, один разок, другой. Из самого краешка трещины показалась тоненькая чёрная ручка, вцепилась пальчиками в кожу-скорлупу своего гигантского яйца.

— Если да, то узнаем... Вот будет номер, вся школа офигеет... В девятом классе — а уже...

Конец фразы девочки потонул в шуме вагона — тот остановился. Я дёрнулся, вырываясь из полусна — толстяк рядом недовольно заворчал и погладил лысину, смахнув чёрную прядь. Девчонки синхронно вспорхнули, и я вслед за ними — задремав, я едва не проспал свою остановку.

Урок прошёл как-то скучно, без запала. Детям ничего не было интересно — они лепили бюсты, как под копирку, никто даже не подумал решиться на эксперимент. Давно мне не попадалось такой скучной группы — или, быть может, это я их не зажёг. Лениво прохаживаясь между рядами, вдыхая запах глины, папье-маше и старого здания, которому давно пора под снос, я раздавал скупые комплименты, такие же скучные, как и задание. Дети оставили после себя лес из одинаковых кривых голов, совершенно не похожих на старину Цезаря — это был скорее парад гидроцефалов.

«И почему я стал такой хмурый? Выгорание?» — отстранённо подумал я, проверяя, не забыл ли кто из детей свои личные вещи. На удивление, не забыли — зато, заглянув под один из столов, я прямо-таки воспрянул духом. Один из детей меня всё же удивил — слепил под столом отличную, вполне реалистичную согнутую в колене ногу, торчащую прямо из низа стола, будто тот отрастил конечность в попытке бегства.

«Всё же есть среди них художники!» — я потрогал пухлую маленькую ножку, пытаясь понять, как малолетний умелец ухитрился приклеить её к столу так, чтобы она не падала. Материал был всё ещё тёплым — значит, ребёнок развлекался под самый конец занятия, когда я уже ни за чем толком не следил. Я дёрнул ногу, силясь оторвать, но та не поддалась. Дёрнул ещё раз — стол скрипнул и проехался по полу, но ногу свою не отдал. Я нажал сильнее, погружая пальцы в податливую белую глину — а ножка дёрнулась, резко вдруг разогнувшись, и пнула меня в подбородок.

Не помню, как оказался снаружи — помню только, что сердце билось так, будто я пробежал марафон, а жара, казалось, пропитала меня всего, иссушила, как воблу на солнце. Ключа от кабинета в кармане не было — либо я отдал его охраннику, либо забыл в двери. Впрочем, мне было всё равно — я понял, что нужно звонить Валерке и сказаться больным. Коль пошли такие глюки, то кто я, если не больной?

Только придя домой, измученный и безумно потный, я вспомнил, что не купил мышеловок, хотя обещался. С одной стороны, мне уже было всё равно — идея жить бок о бок с крысами пугала не так сильно, как возвращение в эту проклятую студию, в которой мне чудятся живые глиняные ноги. С другой... С другой стороны, мне всё же стоило озаботиться мышеловками раньше — например, вчера. Я вошёл в комнату и едва не заорал.

Мой стол был похож на место пастбища как минимум трёх ураганов «Катрина» — материалы и инструменты валялись хаотичной кашей, ножики и щипцы торчали из наростов глины, будто кто-то учился оперировать на моём столе кисту. Фигурки, увязшие в глине, смотрели на меня покорёженными и скрученными набок головами — весь греческий пантеон погиб на поле брани, уцелели один лишь Зевс да нерождённая им Афина. Крысы устроили вечеринку на моём столе... Попортили всё то, что я неделями лепил, творил, рожал...

В ярости я врубил свет и принялся шарить под каждым креслом, в каждом углу — лишь бы найти и лично придушить хоть одну виновницу. Под диваном мне попался шлёпанец — я кинул его об стену, удивившись мимоходом, откуда в моей квартире детская обувка. Неважно — я горел жаждой мести. Не сразу, но меня осенило, где стоит искать — на кухне.

Ни в холодильнике, где не осталось неискусанной еды, ни в ящиках, заваленных крупами из прогрызенных пакетов, не нашлось ни одной хвостатой сволочи. Я уже начал успокаиваться, выдыхать, как вдруг ощутил, как что-то щекочет мою босую ступню. Лишь краем глаза я увидел чёрное пятно на полу — дёрнулся тут же, схватил, ожидая укус или писк, но вместо этого пальцы смяли нечто податливое, прохладное. Я открыл ладонь, уставился на содержимое. На меня белёсыми глазами смотрел маленький, будто бы лоснящийся игрушечный человечек.

Удивлённый, я помял куклу в руках. На ощупь это был восковой пластилин — из такого я лепил разве что в детстве. Сделан человечек был неплохо — вытянутая головка-шишечка, длинные ножки и ручки, худое тельце с нарисованными ножиком бороздками-рёбрышками. Я не помнил, чтобы лепил такого — вариант того, что его сварганила мне в подарок крыса, показался таким забавным, что я невольно хохотнул.

Человечек хохотнул мне в ответ — тоненьким противным голоском.

Второй раз за день я не ведал, что творил — с силой кинул фигурку об стену, как давеча шлёпанец, и очнулся уже под одеялом, дрожащим от страха. Мир кружился передо мной, подёрнутый фиолетовыми бензиновыми пятнами. В какой-то момент я просто уснул, но как именно и когда — уже не вспомню.

Утром меня разбудил не будильник, а тоненький смех. Сразу скрутило желудок — болью столь сильной, что я не мог и думать о том, чтобы пошевелиться. Изнывая от жары и зуда, я лежал под душным одеялом и слышал тонкое мерзкое хихиканье, вплоть пока оно не оборвалось. Только тогда я решился вылезти, обрадовав себя тем, что кошмар, очевидно, закончился. Увы, я был, как обычно, не прав.

Человечек сидел в ярко-синем шлёпанце, как на троне — а трон его громоздился поверх пирамиды из моей одежды, книжек и всего прочего, что нашлось в комнате. Кое-где из завала торчали ручки, ножки, головки моих несчастных фигурок — не только греков, выворочен был, похоже, весь мой шкаф для готовых работ, и мини-холодильник в придачу. Под всем этим ужасом угадывалось моё кресло — но, видно, уже не моё.

— Папа, неси кушать! — сходу, без приветствия, повелел мне человечек. Его мерзкое, детально вырезанное на пластилине личико победно ухмылялось, будто бы он уже стал тут хозяином. Я повертел головой, но не выдавил из себя ни слова — как это у меня уже бывало.

— Не принесёшь кушать — болеть будешь!

И правда, мой живот крутило всё сильнее. Кое-как я дополз до кухни, но не нашёл в холодильнике ничего, что крысы... Хотя какие крысы, что этот гадёныш ещё не пожрал. Кое-как собрав на обкусанный хлеб остатки маргарина, я принёс его человечку, как на алтарь. Боль слегка отступила, и я понял — так надо.

С тех пор я стал верным жрецом у алтаря живой фигурки. Я не помню, чтобы ел или пил, и спать практически не мог — писк мерзкого сморчка будто плавил мне уши. И всё же, как-то я был жив — видно, потому что он бы без меня не выжил. Я варил кашу из круп, что остались, и кормил его с ложечки — тот брыкался и отплёвывался, но, стоило попытаться унести ложку, впивался в неё чёрным провалом-ртом, будто пиявка. Под набухающим тельцем росла лужа чёрно-коричневой жидкости — она стекала вниз по шлёпанцу, стирая его синеву, пачкала алтарь из моей одежды, смердела на всю квартиру аммиаком и краской, но я смирился. Я был словно в трансе — из боли, вони и писклявого хохота.

Однажды утром, день на третий или на четвёртый, мне пришлось разочаровать своего господина — еда закончилась. Малыш-человечек завывал и скалился новообретёнными зубами; тонкие ручки били по раздутым бокам, пока круглое лоснящееся брюшко, едва влезавшее уже в шлёпанец, колыхалось, будто наполненный водой резиновый шарик.

— Так купи! Купи, купи, купи! — его вопль стоял у меня в ушах всё время, что я пытался натянуть последние не попавшие на алтарь штаны, накидывал пиджак на голое тело и вспоминал, как нужно поворачивать в замке ключ.

Я купил всего понемногу: колбасы, мяса, молока, детского питания. Кассирша смотрела на меня с нескрываемым сочувствием, понимающе кивнула на баночки с питанием и пюре — я лишь отвернулся. На обратном пути вновь зашёл в переход и купил там ролл с курицей — в курице, сырой и ярко-красной, шевелились ручки и ножки, совсем как та, что была под столом. Я кинул ролл бродячей собаке и смотрел какое-то время, как та собирает языком с асфальта копошащиеся конечности, а потом пошёл домой. Пакет перевешивал, меня кренило набок — но я продолжал идти.

Навстречу мне в толпе людей прошла женщина средних лет, одетая легко, как будто с пляжа — тонкая футболка поверх бикини и газовая юбка, едва скрывавшая бёдра. Я засмотрелся, а женщина, поравнявшись со мной, зевнула. Рот её раскрылся так широко, что я мог бы просунуть туда кулак, но на этом незнакомка не остановилась — она зевала всё шире, сминая прочие черты лица, как пластилиновую массу, и изо рта её, как из чёрной пещеры, на меня смотрел пластилиновый человек, подмигивал белёсым глазом. Охваченный неожиданной для самого себя яростью, я потянулся к мелкому паскуднику, стремясь задушить, затолкнуть поглубже в чужую глотку, чтобы он там смялся да издох — и остановил себя лишь тогда, когда руки застыли в миллиметре от лица шокированной женщины. Та, кажется, секундой спустя закричала — а я побежал.

Дома я накормил человечка — тот остался доволен, урчал, натирал свои раздутые бока. Я кормил его долго, самым лучшим — он уснул, довольный, кажется, своим ужином. Лишь в короткие моменты сна мой мучитель меня отпускал — живот почти переставал болеть. Запершись в туалете, я разблокировал телефон, который давно уже не заряжал — энергии осталось всего-ничего — и выбрал в списке контактов номер единственного, кому мог доверять.

— Валерка... Алло... — хрипел я, не узнавая собственный голос. На том конце трубки, похоже, его тоже не узнали.

— Слава? Ну наконец-то... Мы до тебя дозвониться не можем! Фотки макета где?! Хоть что-нибудь скинь, умоляю, а то нас же уроют...

— А я уже... Урыт... Под алтарём... — доверительно поведал я. На том конце возникла пауза.

— Чего... Ты что несёшь? Выпил? — в голосе друга я уловил нотки беспокойства. Говорить нужно было быстрее — телефон мог подвести меня в любую минуту.

— Приезжай ко мне... Спасай... Тут человечек... Он меня забрал себе... Спасай...

Валерка принялся орать что-то в трубку, но я не успел разобрать — телефон траурно погасил экран и больше не включался. Собрал последние силы, я вернулся в комнату, сел за столом напротив своего разрушенного пантеона и стал ждать. Афина и Зевс, последние, кто выжил, смотрели на меня, не мигая, и будто бы за что-то осуждали.

Мне снилось, что мой малыш-человечек съел меня — ему не понравилась покупная еда, ему хотелось чего-то получше, а я был как раз очень настоявшимся, очень солёным и вкусным. Тысячи рук, проросших из глиняных стен моей квартиры, схватили меня, а ножки, бодро торчавшие из пола, пинали меня по голеням, заставляя идти вперёд, в распахнутую чёрную пасть разросшегося гомункула. Меня затолкали в чёрную пещеру, холодную и пахнущую слизью, а там, внутри, был кукольный театр — в искусно сделанной миниатюре, изображавшей школьный класс, деревянный кукла-мальчик, нелепый коротышка в очках, семенил за белокурой куклой-девочкой. В тонкой ручке он сжимал подарок — крохотного человечка, куколку, но, видно, не живую.

Кукла-девочка бросила один взгляд на протянутую ей вещицу, но тут же отвернула шарнирную головку — к ней уже спешил другой персонаж, рослый мальчик с широкими плечами и головой от бюста Цезаря. Он тоже принёс девочке в подарок маленькую куклу-человечка — только его кукла шевелилась, дёргала ручками и ножками, что-то невнятно пищала. Мальчик и девочка умильно склонились над миниатюрным уродцем, прильнув друг к другу, как голубки, а тем временем кукла-очкарик, притаившись в тени у них за спинами, поднял руку — в том жесте, каким обычно пользуются, когда хотят ответить на уроке...

Я проснулся за столом, и сердце моё бешено билось — как от старой, разбережённой обиды. Я понял вдруг, как сильно всё ненавижу — и кукол, и свою работу, и Валерку, который не приехал, и этого мелкого опарыша на алтаре. Грозный, как греческий полубог, и такой же нагой, я двинулся к смердящей, залитой чёрной жижей башне — толстый пупс с белёсыми глазами был там. Он почти не сопротивлялся, когда я схватил его, лишь верещал — кажется, моё нутро в это время горело, но я уже не ощущал боли. Я оглядел комнату, щурясь воспалёнными глазами — куда мне его деть?! Чем размозжить?! Я словно держал в руках переспелую дыню, из которой, если чуть сдавить, потечёт сладкая гниль.

Наконец, оглохший от воплей и зудящий от телесной грязи, я увидел мини-холодильник. Там стоят те фигурки, которые жаль уступать жаре — там же пускай и подыхает пластилиновая зараза. Ногой я открыл магнитную крышку, руками затолкал в чёрный зев холодильника, удивительно глубокого, извивающуюся жирную дрянь — и лишь в самый последний момент заметил, что дырка-рот растянулся в улыбочке. В следующую секунду пара липких глиняных рук подхватила меня и затянула в холодильник, сминая плечи, податливые, словно пластилин — глубоко в его холодное, пропахшее аммиаком нутро.

Там я снова увидел сон — группка кукол, стоя кругом, казнила куклу-девочку через повешение. Та раскачивалась в петле, из дыры в животе сыпалась труха, а на соскобленном лице ничего не осталось — лишь трещины, в которых я читал немой упрёк.

— Так тебе и надо, — произнёс я, став вдруг словно бы действующим лицом в этом спектакле одного актёра из плоти и целой труппы из дерева. Кукла-девочка, будто услышав меня, дёрнулась в своей петле. Из её изуродованного живота что-то выпало — маленькое, сморщенное, живое. На пустом исцарапанном лице открылись глаза — круглые, пронзительно-голубые. Я вновь проснулся, не выдержав их взгляда.

Я лежал посреди своей захламлённой квартиры, задыхаясь от смрада. С трудом встал, массируя виски — голова гудела, будто пыталась поймать радиосигнал. Взгляд упал сначала на ворох вонючей и слипшейся одежды на кресле, потом — на раскуроченную миниатюру на столе и на открытый настежь пустой мини-холодильник. Не было слышно ни хихиканий, ни завываний — лишь тишина и моё тяжёлое дыхание.

«Я... Свободен?»

Не успел я насладиться этим чувством, как в дверь позвонили. Радостный, не потрудившись даже одеться — все же свои — я кинулся встречать Валеру. За то, что поездка ко мне заняла у него столько времени, мне было даже не обидно — сейчас я был готов своего друга буквально расцеловать.

За дверью, однако, оказался не он. На меня в упор смотрели глаза из моего сна — такие же синие и укоряющие.