Белая уточка

Дедушка сидел во главе стола на почётном месте. 

— Не вертись! — сказала бабушка. 

Она постаралась его контролировать. Дедушка замер, втянул голову в плечи, как испуганная черепаха, и больше не вертелся. 

Бабушке хотелось всё знать, и она допрашивала дедушку: 

— Как невеста? 

Дедушка моргал, не понимая, что сказать. 

— Что подают к столу? 

Дедушка, было, закрутил головой, но вспомнил, что нельзя и расплакался. Слёзы потекли по морщинам и скатились на шею, под душный воротник праздничной рубашки. Гости умилились, думая, что это от радости за молодых, а он аккуратно под столом погладил бабушку, чтоб успокоиться. Та успокоилась и перестала, дедушка рассмеялся, слюна разлетелась из беззубого рта искрящимися кристаллами Сваровски. Сидящая рядом нянька машинально вытерла сокровище, не переставая есть. 

Ночью дедушка долго ворочался, смотрел немое кино на чёрном экране потолка, слушал ветер в трубах и скрипы на чердаке — оркестр дома играл фугу для старейшего жителя.

— Чего вертишься опять? Ты забыл поесть, иди на кухню! — бабушка любила дедушку, не давала пропасть. 

Ноги едва послушались, зашаркали медленно, с отдыхом. Пришлось останавливаться, слушать чужую задверную жизнь и жалобное брожение в кишках:

— Завтра я уеду.

Слёзы, поцелуи, вздохи, скрип.

— Не плачь.

Скрип, слёзы, поцелуи, вздохи.

— Ты меня будешь ждать? 

Вздохи, скрип, слёзы, поцелуи:

— Я вообще никуда без тебя! Даже в сад ни ногой!

Поцелуи, вздохи, скрип, слёзы.

Дедушка покрепче сжал бабушку — вспомнил что-то озорное, а что — забыл. 

Улитка вытянула глазки-рожки, поджала мускулистую ногу и взобралась героически на коричневый лист, застыла, обозревая окрестности. Дедушка, высунув язык, восхищённо наблюдал. Ему нравилось быть в мире животных. 

— Вертишься и вертишься! — ворчала бабушка. — Она молодая, и то не выходит, а ты, козёл старый, на четвереньках по саду скачешь! Ей, бедняжке, подышать бы, ножки помочить — нет, упрямая, хоть кол на голове теши! 

Дедушка постучал по бабушке, она затихла от ласки, как кошка, замурлыкала, что всё ещё будет. 

— Пойдём к фонтану? — подлизывалась бабушка. — Давно там не играли. 

Дедушка кивал, волочились непослушные тапочки, собирая раззявленными носами песок и камушки. У фонтана прохладно, брызги озорно щекотали кожу, стояла лавочка и прилетали попить пчёлы, а ещё далеко, за бабушкиным садом, за камушковой горкой («Японский сад!» — поправила бабушка) — туда не ходили.

Розовая, как пионовый бутон, голова запрокинулась, чёрный рот открылся, и в него деловито заползала пчела, бесконечно-полосатая, как поезд. 

— Нашли! — крик рвал синий горб неба. — У фонтана! 

Женщина бежала, отстукивая стаккато, горячие плиты обжигали пятки.

— Дедушка! Деда! Проснись! — плоская коробка выпала из окостеневших пальцев. Жестяная крышка с речкой, девицей и белой уточкой отскочила, прах бабушки закружился в воздухе.

Фонтан радостно выпустил струю, окатив с головы до ног рыдающую, намочил пепел и мёртвые ноги.

— Вышла, голубушка, — та, кто притворялась бабушкой, довольно рассмеялась. — Теперь вы у меня попляшете.

***

Когда ты ешь, то похож на грустного мыша: сутулая спина, жирные складки на животе, усы, в левом застряла крошка.

Меня передёргивает от ненависти: 

— Вкусно? 

Слезящиеся собачьи глаза, карие, выпуклые, испуганная улыбка — ты всегда напряжён, и это хорошо. 

— Божественно, моя княгиня! 

"Идиота кусок! Дебил! Жирный, жирный, поезд пассажирный! — ты даже не догадываешься, какие мысли скачут и крутятся в моей голове. 

Ты так ничего и не заметил, не понял, не почувствовал. А сколько было сказано! Клятвы, обещания, мольбы! Обещания, клятвы! Мольбы! 

— Я без тебя не смогу.

Смог ведь, скотина безрогая! Пока безрогая, будешь рогатым, попомни моё слово! Выжму, выдою досуха, брошу околевать у обочины.

Ты забрал всё. Где моя жизнь? Её нет. Ты есть, твои дети есть, и я — придаток. Принеси, подай, пошла подальше, не мешай! В твоём доме я — чужая, тень себя прежней, последнее, что осталось — ненависть, и я ненавижу. Ненавижу тебя, ненавижу детей. Ненавижу себя. 

Ненавижу ночи. Ты потный, вонючий, сопящий мешок. Я поворачиваюсь спиной, чтоб не видеть, не чувствовать, а твои липкие ладошки пачкают меня, и только ты думаешь, что это ласка. 

— Ты ответишь, за это тоже ответишь — ты не слышишь шёпот, захлёбываясь в слюнях и удовольствии. 

И снова ты меня унижаешь, вываливаешь в грязи своего тела. Ты — худшее, что со мной происходит. Но недолго тебе ещё быть.

Ненависть выплёскивается изнутри, заливает алым. Гигантские маки колышутся над головой. Сжимаю кулак, вскрикиваю — больно! Кровь весело бежит по руке. Открываю дверь, они там, прячутся, так похожие на тебя, что от ненависти стучат зубы. Миг — белые крылья распахиваются между нами. 

***

— Мамочка? Что с тобой? Больно? — я пойму, однажды точно пойму, что происходит с мамой, помогу ей обязательно, и всё будет, как раньше. 

Пока я маленький, а потом вырасту большой, сильный, я обниму маму, возьму её на ручки, покачаю, пожалею. Мама заплачет, и я ей скажу: 

— Маленькая ты моя мамочка, бедненькая моя, какая же ты бледненькая, уставшая! Ложись скорее, я тебя покачаю, спою тебе песенку, а ты поспишь, проснёшься весёлая, довольная, любимая моя! 

Я пока совсем ещё крошечный, по-хорошему, меня даже нет, но скоро буду. Я появлюсь на свет, чтобы мамочке стало легче.

Когда придёт весна, береза за окном выпустит новые листочки, мы будем смотреть и радоваться вместе, ведь у сказки должен быть хороший конец. 

Я закричу изо всех сил, громче, чем утки, которые возвращаются домой, я закричу, и мой крик услышит папа и доктор:

— Выписываю вашей супруге антидепрессанты, их можно при беременности и лактации, курс на полгода, поможет обязательно. 

Белые кругляшки выстраиваются клином, возвращая нам добрую мамочку.

Но ножи мы пока спрячем подальше и запрём на замок.