Двое в небе

Глава 17

Колизейных размеров кабинет начальника московского управления НКВД Леонида Даниловича Безматного больше походил на музейную комнату, чем на рабочее место. Массивная мебель из мореного дуба и красного дерева тускло блестела в слабом свете венецианской хрустальной люстры. Потолочный медальон над ней окружали гипсовые купидоны, фавны и нимфы. Никогда не открывавшиеся окна были плотно завешаны тяжелыми гардинами темно-коричневого цвета. В углу возвышались старинные мозеровские часы с боем, ажурными стрелками и колесницей, влекомой тремя несущимися лошадьми. Рядом на малиновом с черными прожилками родонитовом постаменте белел бюст вождя народов, а на стене в золоченой раме висел его портрет в полный рост со всеми орденами и медалями. Приглушенный свет добавлял кабинету таинственности и солидности.

Хамзин сделал пару шажков по мягкому ковру и остановился. Начальник — широкий в кости и плотный мужчина пятидесяти лет с зачесанными наверх волосами с проседью — поднял и опустил маленькие серые глаза, продолжив писать.

— Проходите, товарищ Хамзин, докладывайте... — не отрываясь, сухо сказал Леонид Данилович. — Что у вас там по делу «Пиона»? Поймали уже?

— Товарищ комиссар первого ранга, наш отдел прилагает все усилия, чтобы...

— Чтобы что?! Чтобы мозги мне канифолить? Это я и без тебя знаю, — голос начальника стал набирать силу и полетность.

— Никак нет, товарищ комиссар первого ранга.

— Кто проходит по делу?

— Семья Чернышевых — бабушка и внучка. А также инженер Бартини.

— Кого уже арестовал?

— Пока только приютивших его пару крестьян с Волги.

— И чего ты ждешь?! — рявкнул Безматный, приподнимаясь.

— Со старухой работа проведена. Внучку использую как приманку. Установлено наблюдение, — затараторил Хамзин, покрываясь апельсиновым потом.

— Берите старуху. Ищите еще свидетелей. Внучку дожимайте, она после ареста родственницы сговорчивее станет. Что, мне учить тебя надо?

— Разрешите исправлять допущенные ошибки!

— Исправляй.

— Есть! Разрешите идти?

— Иди.

Хамзин козырнул и развернулся на каблуках.

— Постой, — остановил его Безматный. — Бартини пока не трогать.

— Слушаюсь.

Через два часа с небольшим Нина Павловна сидела в кабинете Шлихт на том же месте, что и Афродита, и отвечала на вопросы. Оперуполномоченная отсутствовала — ее перед самым допросом вызвали к заместителю начальника.

— Так вы говорите, просто так взлетел и прибил карниз? — Хамзин расхаживал по кабинету, дымя папиросой.

— Да, просто так, беззвучно и без посторонней помощи.

— И вы не удосужились донести, куда следует?

— Донести? Эта благородная форма участия в общественной жизни мне претит. Да и разве летать — это преступление? — Нина Павловна сидела прямо и смотрела перед собой с невыразимым достоинством.

На столе Шлихт зазвонил телефон. Хамзин поднял и опустил трубку обратно на рычаги. Задумался на минуту, закурил еще одну папиросу.

— О чем еще говорили? — вернулся он к разговору.

— О котах.

— Каких еще котах?

— Пушистых, конечно, — интонация Нины Павловны исключала иные варианты ответа.

В дверь постучали.

— Войдите, — Хамзин, недовольный прерванным допросом, нервно затушил окурок.

— Чего тебе?

Толстощекий красноармеец в портупее и с наганом в деревянной кобуре доложил:

— Товарищ капитан, вас там на проходной какая-то Афродита спрашивает. Говорит, дело срочное и секретное.

Нина Павловна вздрогнула. Хамзин внимательно посмотрел на нее и молча вышел. В дверном замке провернулся ключ на два оборота. Бабушка быстро встала и села за стол Шлихт. Из складок платья она вытащила дощечку Уиджа с деревянным указателем-бегунком. Положила два пальца на доску и закрыла глаза...

***

Весь день копилась гнетущая духота, и в воздухе носился землистый запах петрикора. Но дождь заморосил только к вечеру. Намокшая Афродита стояла под козырьком у входа, черная от тоски. Хамзин выглянул из-за двери и призывно махнул рукой, улыбнувшись, будто старой знакомой. Она поднялась по ступенькам и оглянулась на город. Расхлестав лужи, проехала машина. Парочка влюбленных с радостными визгами отпрыгнула от фонтана грязных брызг. По мокрым диабазовым камням мостовой, выложенными дугами, запрыгали бордовые блики от фар. Как и в прошлый визит, Афродита обреченно подумала, что больше ничего этого она не увидит.

Минуя охранника и турникеты, они молча прошли по нескончаемому коридору, несколько раз свернули, поднялись на этаж выше и очутились в кабинетике с выкрашенными в серый цвет стенами. Посреди стоял широкий пустой стол под зеленым сукном и два стула. Больше не было ничего. Даже окна.

Афродита села на один из стульев. Хамзин запер дверь на ключ.

Насвистывая, он прошелся перед ней на прямых ногах, засунув руки в карманы галифе:

— С чем пожаловала? Есть новости?

— Где бабушка? — выдохнула Афродита.

— Там, где и положено быть укрывательнице преступников и шпионов. За решеткой.

— Она ни в чем не виновата!

— А кто ж знает, драгоценная моя Афродита Николаевна, кто ж знает... Был бы человек, а... Следствие разберется.

— Я все сделаю. Я... я... — запнулась она. — Только отпустите.

— Все, говоришь?

— Да.

— Тогда раздевайся.

— Что!?

— Со слухом плохо? Раздевайся, говорю, — руки Хамзина подрагивали, глаза сузились, зрачки стали фиолетово-черными.

— Я не могу... — Афродита хотела было сопротивляться, но поняла, что это бессмысленно и может быть губительно для всех. Она встала, расстегнула несколько пуговиц на платье и застыла.

— Будешь хорошей девочкой и с бабушкой все будет хорошо, — он одной рукой взял ее за шею, а второй сразу вцепился в грудь.

Афродита застонала от боли. Хамзина будто ударило током. Он затрясся, зарычал и, судорожно путаясь в подоле, полез рвать белье.

Вдруг где-то внизу, на первом этаже, приглушенно хлопнул выстрел.

Загромыхали двери и в коридоре застучали торопливые шаги. Потом все стихло. Кто-то пробежал, выкрикивая срывающимся голосом:

— Где Хамзин? Хамзина не видели?

Разыскиваемый, трезвея, с трудом оторвался от Афродиты и, застегнув гимнастерку, выбежал в коридор.

***

Отпустив подчиненного, Безматный продолжил работать с документами. Через пару часов он встал, чтобы размять затекшее тело, снял яловые сапоги и прошелся в носках по ковру, разглядывая каждую мелочь обстановки. Этот кабинет был его гордостью и яблоком раздора с советской действительностью. Леонид Данилович беззаветно любил роскошь. И это в то время, как корабль революции, на котором он — сын простого лудильщика — доплыл в эту хлебную гавань, сбросил за борт все излишества буржуазного прошлого. По восьми комнатам дачи Леонида Даниловича в Снегирях можно было водить культуроведческие экскурсии. Благодаря способностям народного комиссара в области экспроприации у классовых врагов проклятое наследие царского режима осело не только в музеях и галереях.

Он подошел к настенному бронзовому рельефу с отрывным календарем и фигурками зверей тончайшей работы, подобранных по мотивам басен Крылова, и сорвал листок. Еще один рабочий день на благо народа был закончен. Безматный тяжело вздохнул.

Вдруг ему показалось, что за шторой кто-то стоит. Он вернулся за стол, выдвинул верхний ящик и взял заряженный маузер. Тихо ступая, подошел к гардине и отодвинул ее стволом пистолета. Никого не было.

Неприятное и тревожное ощущение охватило Леонида Даниловича. Будто кто-то нежно держит его за горло. Он сел и расстегнул воротничок кителя. Не помогло. И тут же — он готов был поклясться — штора снова качнулась от легкого сквозняка, которого быть не могло.

Комиссар подошел к окну, проверил раму, подергал крепкие шпингалеты и ручки — ничего. Заглянул за штору соседнего окна и вдруг явственно услышал, как кто-то сказал с французским акцентом, мягко грассируя:

— Порок рождается от пресыщения... — голос был мужской, высокий и сладкозвучный.

Безматный повел маузером по сторонам, пытаясь понять, откуда идет звук. Но источника как такового не было. Голос лился с потолка плавными волнами.

— Месье, будь его воля, весь Эрмитаж бы к себе в подвалы перевез и глазом не моргнул. Чтобы только самому любоваться, не так ли? Эгоизм — самый справедливый и священный закон природы.

— Кто здесь? Что за шутки? — рыхлое лицо Безматного стало бледным, как карачаевский кефир, который он так любил пить по утрам.

— Ничто так не воодушевляет, как первое безнаказанное преступление. Не так ли? Вы помните, как впервые присвоили себе картину после обыска? Это был подлинник Рембрандта «Пациент без сознания», если не ошибаюсь. Небольшая ловкость рук — и бесценное произведение искусства пропало для широких народных масс, — в сказанном не было слышно ни капли осуждения. Как раз наоборот, интонация приближалась к восторженной.

— Ты кто такой? — комиссар запустил обе пятерни в волосы, пытаясь сосредоточиться. Про эту, самую дорогую картину в его коллекции, не знал никто, даже жена Фаина.

— Можете звать меня просто — маркиз. Ах, шевалье Безматный, какое мерзопакостное свинство вы устроили давеча на даче с прислугой. Приятно было посмотреть. С женой такого сладострастия не испытать, верно? Вы ведь почти задушили домработницу, советскую девушку, между прочим. Еще бы немного и — аля-му-фу...

— Проболталась, значит, курва... — скрипнул зубами Безматный.

— Накажите ее плетьми в следующий раз. До смерти. Вы ведь уже знаете, что сладострастие на самом своем пике рано или поздно становится преступлением?

— Что ты несешь? Какие плети? Я не преступник! Я член партии! — Леонид Данилович выкрикнул это без особой уверенности. Страшная догадка, что он сошел с ума от перенапряжения на работе, осенила его.

— И этот гражданин, преисполненный рвения, свирепствует на партсобраниях против разврата. — от обилия гортанного «эр» фраза прозвучала как тигриное мурлыкание. — Это совершенно глупое лицемерие и преступная халатность. Разврат отвлекает народ от бунта и революций, — назидательно картавил голос, певуче произнося каждое слово.

— А если про эти шалости узнают? Что будет с вашей пухленькой и добродетельной супругой? — голос стал тише от притворного сочувствия. — Особенно, если история с золотыми червонцами всплывет. Теми, что вы изъяли без протокола у вдовы судебного пристава и положили под половицу на своей даче. В этих стенах ваши же подчиненные вдоволь вашей Фаиночкой натешатся. И какой-нибудь Хамзин будет также ее душить пакетом... А вдруг ей понравится? — игриво воскликнул маркиз.

— У-у-у-у, подлюга! — застонал Безматный и треснул рукоятью пистолета по столу — Убирайся к черту!

— Это лишнее. Я вижусь с ним каждый вторник за партией в шахматы. Пренеприятнейший тип, знаете ли. В прошлый раз украл у меня ладью. А вы мне нравитесь, шевалье. У нас много общего. Я буду приходить к вам по вечерам и рассказывать свои истории. А ваши — другим людям, званием повыше...

— Что тебе нужно? — наконец сообразил Безматный.

— Вот мы и подошли к причине моего визита. Нужно это не мне. Глупые магические законы обязывают.

— Говори, я все сделаю!

— Меня, знаете ли, попросили и весьма настойчиво... Надо кое-кого отпустить... Немедля. И больше я вас не обеспокою.

Через пять минут не дозвонившийся Хамзину комиссар в носках и с пистолетом в руке, тряся животом и обливаясь потом, подбежал к двери запертого кабинета № 133 и стал остервенело дергать ручку.

— Где они? Внутри? — заорал он толстощекому, который, приняв под козырек, встал по стойке смирно.

— Никак нет. Вышли куда-то. Там только задержанная.

Безматный отступил в сторону и выстрелил в замок. Пуля разбила замочную скважину, не причинив запору никакого вреда.

— Фу ты черт, — опомнился стрелявший. — Слесаря зови.

Четверть часа спустя дверь наконец-то открыли. Нина Павловна спокойно сидела, сложа на коленях руки, на том же месте, где ее оставили. Безматный лично подал ей руку, помогая подняться.

— Приносим наши глубочайшие извинения за это недоразумение. Больше такого не повторится.

Хамзин, лилово-желтый от напряжения и непонимания, стоял у дверного косяка, вперив глаза в пол, как застреливший егеря браконьер.

Афродита была уже на проходной, когда увидела, как Нину Павловну под ручку ведет важный чин в носках. Позади влачился десяток сотрудников управления, сбежавшихся на шум.

— Бабушка! — она бросилась навстречу и, прижавшись, залилась слезами.

***

— Как тебя отпустили? — первым делом спросила Афродита, когда они с бабушкой вышли на улицу.

Дождь прошел. По Мясницкой, расфыркивая лужи, прокатил разъездной агитфургон, на котором был нарисована суровая женщина в красной косынке. Самыми крупными буквами она призывала пешеходов быть осторожными, средними клеймила позором мать неграмотного ребенка, и шрифтом помельче, как бы невзначай, приглашала на курсы избачей.

— Мое любимое время, — сказала Нина Павловна, глубоко вдохнув свежий летний воздух. — Кстати говоря, вот на этом самом месте один начинающий писатель сделал мне предложение.

— А ты?

— А я согласилась. Но на следующий день передумала. Как представила, что он по утрам будет читать мне главы из своего нового романа. Замуж надо выходить за технарей, а не за это всё... Ну, в крайнем случае, за поэтов-песенников.

— Потому что нам песня строить и жить помогает? — улыбнулась Афродита.

— Кстати, Утесов...

— Тоже делал тебе предложение? — съязвила Афродита.

— Не мне, моей подруге.

— И что, она отказалась?

— Нет, согласилась, но утром он уже забыл и о предложении, и о подруге.

— Так, ты мне зубы не заговаривай, — Афродита «надела» на себя серьезное лицо, предварительно смахнув с лица кудряшку.

— Кстати о зубах... Еще дня четыре у этого чекиста зубы будут скрипеть во сне.

— У какого чекиста?

— У главного. Я ему прислала в гости Маркиза де Сада.

— Кого?! — Афродита даже остановилась.

— Того, того самого.... Донасьена Альфонса. Провел профилактическую работу, так сказать...

Афродита запнулась. Про приставания Хамзина рассказывать не хотелось, но ненависть к нему сжирала изнутри.

— А можно еще одному типу из этой конторы прислать какого-нибудь людоеда, а?

— Девочка моя бедная, — все поняв, сказала Нина Павловна и обняла Афродиту.

Они уже сворачивали на Чистопрудный бульвар.

— Какая чудесная прогулка у нас с тобой получилась, моя милая, — сказала Нина Павловна.

Афродита все еще шла ошарашенная.

— Нет, ну я знала про твои штучки во время спиритических сеансов, но, честно говоря, считала, что в этих сеансах шоу больше, чем магии.

— Девочка моя, когда беззаветно веришь в свое дело, тонкие миры тебя всегда поддержат. Я проделывала это всего лишь два раза в жизни. К сожалению, за это приходится платить. И дорого, — печально добавила бабушка, но тут Афродиту окликнули.

— Егоза!

Она повернулась. Позади стоял дед Афанасий с Матреной и улыбался во все побитое лицо.

— Здравствуйте! — обрадовалась Афродита и обняла обоих по очереди. — Как вы?

— Ну вот... Выпустили нас, — развел Афанасий руками, — свобода, получается. А куда идти — не знамо.

— А куда вам надо? На вокзал?

— Хрен его знает. — хмуро ответила Матрена. — А этот хрен бородатый, — она кивнула на супруга, — ничо не знает. Денег нет, лошади нет... Побираться пойдем.

— Идемте к нам, — запросто предложила Нина Павловна, — место найдется. Отдохнете, поужинаете. А там и билеты вам справим.

— Действительно. У нас и раскладушка имеется, — поддакнула Афродита.

— Да мы как-нить сами, домыкаем... — начал было дед Афанасий, но Матрена толкнула его локтем с такой силой, что тот скривился:

— А может, и вправду пойтить?

Банные принадлежности, чистое бельё и горячая вода — все было выдано в полном объеме и срочном порядке. Приняв по очереди ванну, гости облачились в одежду, которую им нашла Афродита, и в ожидании ужина расхаживали по квартире.

На Матрену налез только стеганный отцовский халат с оборками на рукавах. Деду Афанасию досталась Николашина полосатая пижама на флисовой подкладке.

— Вот енто я понимаю, канхфорт, — жмурился он, поглаживая себя по бокам.

Довольная Матрена, глядя на свое отражение в полный рост в коридорном зеркале, приподнимала грудь и вертелась в разные стороны.

Все им было в диковинку. Железные щипцы для завивки волос, рожок для обуви с маленькой головой лошади, коллекция жуков в рамках, мебель с тонкими гнутыми ножками, картины на стенах. Но больше всего поразила газовая плита. Когда бабушка зажгла конфорку и поставила чайник, дед Афанасий не на шутку разволновался и открыл духовку.

— А дрова куды ложуть?! Чудеса! Гляди, Матрена! Горит и не тухнет. По прынцыпу керосинки работает.

— А вот завтра в этой керосинке мы напечем пирогов, — улыбнулась Нина Павловна.

Они сидели на кухне и пили чай с клубничным вареньем. Кот Персик мурчал и терся об ноги. Электрический мед лампочки лился в чайные кружки, а за волнистой шторой в открытом окне шагало остуженное дождем лето. Жужжание мухи, сомлевшие голоса и пустяшные слова, усталые выдохи и пар закипевшего чайника поднимались вверх. И засыпающая Афродита думала о том, как они, пройдя небеса, становятся звездами и сыплются вниз, чтобы стать стихами.