Работы на зимний конкурс рассказа!

 1. Ольга Гарина

Тревожные вечера Ивана Сергеевича 

С некоторых пор по вечерам Иван Сергеевич начал испытывать сильную тревогу. Вроде бы, ничего не предвещало, и жизнь Ивана Сергеевича кардинально не менялась лет двадцать, но как только солнце скрывалось за домами, небо темнело, в душе его появлялось противное сумеречное ощущение. И ничего он с ним поделать не мог. Умные люди чего только не советовали Ивану Сергеевичу. И в церковь сходить, и анализы сдать, и даже поменять страну. Соседка, живущая этажом ниже, вообще предположила, что в тело Ивана Сергеевича инопланетяне вживили датчик, и вечерами он передает секретную информацию на какую-то очень далекую планету. Когда Иван Сергеевич спросил, как этот датчик убрать, соседка кокетливо ответила: несколько бокалов красного вина в ее компании, и датчик выйдет из строя. Про себя же Иван Сергеевич подумал, что лучше он этот датчик выведет из строя в компании сослуживца Мирона Васильевича, за пивом и футболом. 

Сам же Иван Сергеевич считал, что был какой-то случай, после которого он и стал тревожиться. А что за случай, вспомнить не мог. То ли звонок неприятный на него так подействовал, то ли напугали его сильно. И для того, чтобы найти хоть какую-то зацепку, он медленно ходил по родному городу, вглядываясь в лица прохожих, в окна домов, вслушиваясь в речи пассажиров в трамвае. Но как только включались уличные фонари, маленькие молоточки внутри его тела начинали стучать по всем органам. Ивану Сергеевичу становилось не по себе, и он спешно шел домой, чтобы упасть в любимое плюшевое кресло и укрыться зеленым пледом, подаренным секретаршей Анечкой — бескорыстно и, как ему казалось, с любовью. 

Проходил месяц, другой, ничего не менялось в жизни Ивана Сергеевича. И это несмотря на то, что он исправно пил магний и витамин Д, а по утрам обливался холодной водой, проговаривая про себя мантру, которую ему посоветовала та же Анечка. В мантре было что-то про его большое ядро, которое всем ядрам — ядро, а значит, неуязвимо и непобедимо. В момент произнесения мантры он весь надувался, чувствуя себя очень важным и ощущая где-то на уровне солнечного сплетения большой тяжелый шар. Но к вечеру шар сдувался, а с ним сдувалась и вера в то, что когда-нибудь выветрится тревога. 

Как-то раз, а дело было в сером бесснежном декабре, шел Иван Сергеевич понурой походкой домой. Зайдя в арку своего дома, он увидел на скамейке девочку лет семи, которая держала что-то объемное в руках. Ничего особенно в этой девочке не было, кроме того, что она с определенной периодичностью смеялась. Тревога внутри Ивана Сергеевича поднялась так сильно, что он остановился. 

Постояв минуты две, он глубоко вдохнул, выдохнул и отважно двинулся вперед. Не дойдя до девочки метров двух, он вновь встал как вкопанный, не решаясь подойти ближе. Девочка посмотрела на него с удивлением и тут же засмеялась, переведя взгляд на прямоугольный ящик, который она держала в руках.

— Почему ты все время смеешься? — спросил Иван Сергеевич.

Девочка засмеялась еще сильнее, повернув в сторону Ивана Сергеевича загадочный предмет. И тут Иван Сергеевич увидел часы с дыркой над циферблатом, из которой на пружинке вылетела кукушка, сказала как-то хрипло «ку-ку», потом неестественно дернулась, ударившись головой о часы, и вновь пропала в дырочке.

— Она сейчас опять появится, -— продолжала смеяться, девочка, — это пьяная кукушка, заело там что-то, мне ее выбросить надо, а я не могу.

Иван Сергеевич почувствовал дрожь в коленях и сел рядом с девочкой. Он вспомнил. Вспомнил тот день — где-то полгода назад, когда он шел с Анечкой по лесу. Впервые за все время их знакомства он наконец отважился ее куда-то пригласить. И не куда-то, а за город! Они шли, о чем-то болтали и вдруг услышали кукушку. Аня взяла Ивана Сергеевича за руку и сказала: «Давайте спросим, сколько нам отмерено быть вместе?» Наступали сумерки. Иван Сергеевич так заволновался, засуетился, вглядываясь в черноту деревьев, что больно сжал ладошку Анечки. Она вскрикнула. А потом воцарилась тишина. Кукушка больше ни разу не прокуковала.

— Хм, — сказала Анечка, расстроенно, — не суждено, судя по всему.

А Иван Сергеевич все всматривался в темноту, пытаясь найти кукушку и как-то ее «завести». Но он ничего не видел. Темнота наваливалась на него и будто впивалась огромными клешнями. В этот момент Ивану Сергеевичу стало плохо, и он подумал, что сейчас умрет. Что кукушка замолчала не потому, что им не суждено быть с Анечкой вместе, а потому что ему не суждено больше жить. 

Боже мой — подумал Иван Сергеевич, очнувшись от воспоминаний. Как он мог забыть этот эпизод? И Анечка ведь никогда о нем не говорила. Он посмотрел на девочку, которая уже больше не смеялась, а внимательно его изучала.

— Можно я возьму их себе? 

Девочка молча протянула Ивану Сергеевичу часы. В тот момент, когда Иван Сергеевич их взял, из дырки опять вылетела пьяная кукушка. Девочка пыталась сдержаться, но у нее ничего не получилось, и она звонко засмеялась. А вслед за ней засмеялся и Иван Сергеевич. 

И тут пошел снег, а на небо выползла большая круглая Луна, залив весь двор неестественным белым светом. 

— Надо же, светло как днем, — удивленно сказал Иван Сергеевич. 

— Ку-ку, — ответила кукушка, предрекая Ивану Сергеевичу вечную жизнь. 

Иван Сергеевич обнял девочку и, пританцовывая, побежал домой. Нужно было позвонить Анечке.

 

 2. Орлова Дарья (студентка)

Драугр

Все воины из похода Рерика уже возвратились в свои дома к выцветшим от времени женам. Они ели, пили, рассказывали о своих похождениях и новых шрамах. Когда они совсем хмелели, они выходили из домов, и смотрели в ночной тишине на холодные земли острова, и их сердца пропускали удар. Сам Рерик задерживался. 

 Гудрун разложила на мокрой траве маленький кусок ткани, истерзанный грязными нитками. На ткань она положила черное перо, потому что двое первородных воронов каждый день облетают весь свет, засовывают богам клюв в уши и передают все, что отразили в себе их большие черные глаза. Вороны могли бы поделиться с Гудрун своими знаниями. Она положила на лоскутик пучок снежного мха. Гудрун казалось, что бессмертный вечный мох, съедающий все вокруг и распространяющийся во всех направлениях, иногда ошибается. Зимами, чтобы не умереть от голода, в последнем отчаянном порыве мох проглатывал снег. Иней, колючий и жгучий, окрашивал мох в белый цвет, делая его подобным себе. Летом мох правит землей. Зимой приплывал снег и отбирал все, что было рождено летом.

Следом Гудрун положила на ткань высохший люпин, последний в этом сезоне. Гудрун стерла все ноги, вышагивая каждый сантиметр люпиновых полей с ее викингом Рериком. На Рерике всегда были плотные, прочные сапоги и он мог пройти весь ледяной остров от одного берега до другого, и Гудурн пошла бы с ним, пока ее ступни не стали бы одним с камнями и мхом. Ведь идти ей было больше некуда.

 Вчера Гудрун украла овцу. Животные любили ее на каком-то первобытном уровне и совсем не боялись, хотя после встречи с Гудрун их всегда ждала одна и та же участь. Может быть, для них Гудрун была прекрасной богиней смерти, спасающей от изнуряющей, однообразной жизни. Гудрун вытащила из овцы печень и укутала в лоскутик. Печень впитала в себя снежный мох, увядающий запах люпина и равнодушие черного пера. Гудрун вновь вынула печень из тканевого тела и внимательно присмотрелась к ней. Огрубевшие, серые черты ее лица расслабились и солнечный луч погладил Гудрун по щеке. Она опустила усталые веки и разжала зубы, ногти рук перестали пытаться вырваться из пальцев и шум в голове затих. Печень говорила, что Рерик вернется совсем скоро. Его путешествие было долгим, он видел людей с красной кожей и собачьими головами, он видел стаю черных котов, видел, как огненный великан закинул на небо новую горящую звезду, как волк каждую ночь бежал за солнцем и клацал зубами, касаясь его острых лучей. Рерик вернется к Гудрун без богатств, говорила печень, его плавание было слишком опасным, чтобы донести все увиденные им чудеса до дома. Но это уже неважно.

Гудрун бросила печень с обрыва. Вечно голодное море проглотило ее, как будто не было никакой печени и никакого гадания. Была только одна правда: Рерик скоро вернется.

 Гудрун ждала несколько дней и ночей, питаясь ягодами и кореньями, полевками и яйцами птиц. Она могла бы добраться до хутора и украсть курицу, но она боялась пропустить возвращение Рерика. Его все не было. Гудрун ударила сухой, желтой ногой по башенке из камней и они разлетелась по траве.

 Когда небо укутало солнце в черную простыню и проглотило все звезды, Рерик вернулся. Он вынул из земли сначала одну руку, потом вторую и разбросал вокруг себя сырую грязь. Он стал больше и толще, кожа приобрела белый, как соль, оттенок и стала твердой, как дерево. Но Гудрун любила Рерика любым, живым или мертвым.

 

3. Korolek_gaduk

Паршивец

От старости Василий начал слепнуть и дуреть. В полумраке его комнаты носились люминесцентные пятна и какие-то чёрные запятые. Сперва он тревожно искал информацию о световых артефактах в энциклопедии, но быстро свыкся и потерял интерес. В правом глазу Василия то и дело плавала крохотная крапинка: тёмная, непроницаемая, похожая на куриный зародыш. В левом его ухе поселилась слабоумная буква «ы».
Спать по ночам Василий не мог, ему делалось страшно. До рассвета он сидел перед голубым экраном старенького телевизора марки «Горизонт». Неделю назад телевизор сломался. Тогда-то Василий впервые и подумал: умирать буду. И почти сразу, через две ночи от этой мысли, в квартире его завёлся кто-то нездешний. Какой-то молодой паршивец. Весь из себя, в рубашке и женских муаровых тапочках. Шаркал теперь этими тапочками от кухни до прихожей, рылся в секретере Василия и вообще — вёл себя последним образом.
— Ой, Вася, — сказал он однажды, устраиваясь на кресле, — скоро тебе умирать.
— Знаю. 
— Знаю, — передразнил паршивец, — что ты знаешь?
— Всё из-за курения. С двенадцати лет курю. Теперь вот, если на животе засыпаю — вздохнуть не могу, задыхаюсь.
— А на левом боку не задыхаешься?
— Задыхаюсь.
— Ну, а чё ты, Вась? — в голосе паршивца слышался мягкий укор. — Ты и на правом боку задыхаешься. Ты только на спине не задыхаешься. Но на спине ты спать боишься.
Или вот ещё было. Как-то раз Василий хотел позавтракать сосисками. Полез в холодильник и не нашёл. Только пустота и прохлада. И бутылка водки посреди этой прохлады. Причём не «Зелёная марка», не «Пять озёр», не «Талка». Вообще без этикетки бутылка.
— Э! — крикнул Василий. — Это ты водку в холодильник припёр?
— Да может и я, Вась, припёр, — донёсся голос из комнаты, — а может не я. Кто ж знает?!
— Кто?
— Да какая разница? Пить-то будем?
Но самое худшее случилось в последнюю ночь. Василий застелил диван, разлёгся, но свет выключать не стал. Паршивец притащил из кухни стул и уселся рядышком. Василий видел его муаровые тапочки, подстреленные брюки, жёлтую рубашечку эту с коротким рукавом. Но вот лицо отсутствовало. Тёмная крапинка наплывала на лицо.
— Погадай мне, Вась.
Из кармана паршивец извлёк увесистую колоду Таро. У бабушки Василия была похожая. С восьмиконечными бронзовыми звёздами на рубашках. Маленького Василия пугали и завораживали иллюстрации. С картами он импровизировал войну. Из обычных игральных выстраивал пехотные полки, а Таро отводил роль особого ударного отряда. Там, помнится, был жуткий «Дьявол», уводящий в свою обитель обнажённых Адама и Еву. И ещё — совершенно пустая карта, без подписи, без изображения. Зачем-то Василий ножницами отрезал у этой карты уголки.
— Погадаешь?
— Да я ж не умею.
— А что там уметь? Вытаскиваешь четыре карты.
— Да я ж не разбираюсь.
Паршивец вложил Василию в руку колоду и с лёгким нажимом произнёс:
— А ты давай от себя, Вась. От себя.
Первой выпала карта с согбенным стариком. Старик плёлся по какой-то сумрачной пустоши, воздев железный фонарь над головой.
— Отшельник, — прочитал Василий.
— Ну-ка!
— Да говорю же, не знаю.
— Ну, предположи.
— Да может... Ну... — Василий присмотрелся внимательнее к измученному лицу старца, к его гладкому черепу, на котором плясали блики.
— Облысеешь.
— Я-то?
— Ага. Облысеешь, станешь старым, дряхлым, бесполезным.
Василий открыл следующую карту. Она называлась «Король денариев». Плотный мужчина в зелёном мундире восседал за столом. Чёрные кудри и вытянутые усы его отчего-то вызывали ассоциацию с Петром Первым.
— Денарии, — сказал паршивец, — это хорошо. Богатым буду?
— Уедешь из Петербурга. Всё бросишь, уедешь.
— Куда уеду, Вась?
— В глушь, — серьёзно ответил Василий, — подальше от людей, подальше от проблем.
Паршивец растерянно огляделся. Взгляд его скользнул по голым стенам, по сору в углах, по развинченному перочинному ножу на пыльной полке.
— Хотя бы и сюда. Да, Вась? — и он выдал поганенькую ухмылочку. — Вот в эту квартирку?
Вместо ответа Василий перевернул карту.
— Дама мечей.
Женщина, самого рокового типажа, держала в правой руке меч, а в левой отрубленную мужскую голову.
— Всю жизнь, — медленно произнёс Василий, — будешь любить одну бабу.
— Кто? Я? — в голосе паршивца слышалось искреннее недоумение. — Да никогда, Вась! 
— Будешь! — Василий внезапно перешёл на крик; глаза его увлажнились. — Будешь! Причём самую последнюю суку. Будешь вспоминать её до старости и ничего не сможешь с этим поделать! И вернуться не сможешь! И некуда будет возвращаться! Понял?
— Да разве ж бывает такое?
Василий моргнул. Почему-то именно последний вопрос безвозвратно разрушил иллюзию. Он оглядел пустую комнату. Затем медленно вытащил из колоды последнюю карту. Её было легко узнать по отрезанным уголкам.
Василию вдруг вспомнилось. Четыре утра, он стоит в её муаровых тапочках на балконе. Квартира где-то на Чёрной речке. Ничего сказочного. Стоит и пьёт водку без этикетки. И вроде сыро, промозгло, проблем хватает, неопределённость. Но вместе с тем — целая жизнь впереди. И за невзгодами одно успокоение — молодой он ещё, паршивец.

 

4. Даниил Смирнов

— Зай, ну погадай! Ну пожаааааалуста!!!

Федяев вынырнул из драматичного сна, в котором он, накрутив одновременно Роберто Карлоса и Мальдини, вот-вот должен был зарядить с пыра в девятину Буффону, и первое время осоловело пытался проморгаться. В окне расползалось нестерильным светом унылое подмосковное утро, а гадание по важности находилось где-то между чисткой кошачьего лотка и прикручиванием ответки на кухонной двери.

— Во, гляди! — пред туманные очи Федяева была явлена колода карт с какой-то женщиной в сияющей золотой короне. — Это ж Старшие Арканы Таро, редкая колода, тут по раскладам всегда всё по правде бывает.

— Заебок! — вынес своё экспертное мнение Федяев. — Работаем!

— Самому себе нельзя гадать, тупиздень! — обиделась Соня. — Ты вот вечно футбол смотришь, а о моих интересах и не знаешь ничего. А тут интересно же, ну погадай! Ну давай....

— Чё делать надо? — шумно выдохнул Федяев, садясь на кровати. Спать не дадут, по настрою было понятно.

— Ну вот смотри, надо место освободить... Блин, ты опять кильку тут ел? Заюш, ну опять вся простыня обосрана нахуй, ну поаккуратнее нужно быть...

— Сорян... — покаялся Федяев и даже привычно покраснел.

— Ладно, забей. Короче, какой расклад будем делать — долгий? Давай «Кельтский крест» бахнем, ты не против, зай?

— А это... типа надолго? — попытался провалиться в горизонт событий Федяев.

— Ну, сам расклад мы быстро сделаем, там самое главное — интерпретация, синергия толкований, общий контур воздействий...

Судя по оползающему лицу Федяева, общий контур воздействий прошёл успешно. Соня торжественно открыла колоду и передала карты новоиспечённому тарологу. Тот по привычке перетасовал карты, хотел уточнить козыря, но глянул на затаённую угрозу в глазах любимой и решил шутку приберечь.

— Так... и чё?

— Смотри. Расклад «Кельтский крест». Аспектовка полная — прошлое, настоящее и будущее. Тут важно с полным осознанием отдаться потоку астральной энергии и стать его проводником... Ты спишь, что ль, зай???

— Не-не-не, не сплю, не сплю, мышоночек... Я понял, проводник из меня будет элитный, зуб даю.

— Смотри мне! Начинаем с вопроса. Я его сейчас задам, а ты очисти сознание и почувствуй мощь неосознанного... И попробуй только глаза закрыть!

— Не-не, я в мощь неосознанного вникаю, ты чо...

— Ну вот, вопрос я задала. Теперь клади карту. Вот так. А вторая — накрест, но интерпретируется как перевёрнутая, здесь важен фактор неопределённости... Да, вот так, заюш, аккуратненько... Ага. Дальше кладём наверх, вниз, слева, справа. Ага, видишь, какой аккуратный крестик получился? Да, вот как на твоей могилке, если ты ещё раз глаза закроешь... Умничка... Теперь четыре карты по правую сторону, толкование — снизу вверх. Да нет, ты между ними пространство оставь, чтоб не кучей лежали... вот, красивенько теперь. А теперь начинаем переворачивать. Какая карта?

— Баба какая-то на троне...

— Не баба, а женщина, абьюзер ты мой межкомнатный... Правосудие. Интересно.

— А ты какой вопрос-то задала? — вдруг всполошился Федяев. Вся эта милая картина вдруг напомнила ему сцену из фильма, где инквизитор раскладывал перед своей жертвой инструменты пыток.

— Потом скажу, — туманно ответила Соня, вперившись в карту «Правосудие». — А ну-ка, следующую переверни.

— О, ещё баба... То есть женщина, мышонок...

— Императрица. Перевёрнутая.

— Это плохо, да мышо...

— Дальше, бля, переворачивай, кобель.

Дальше был какой-то мужик, который поднимал вверх руку у стола с чашкой.

— Маг, значит. Фокусник ебучий. Дальше.

— А это...

— Луна. По ночам, значит, встречались... Ага... Дальше.

— А может, не надо...

— Переворачивай, блядь, карты, Федяев!!

Дальше был какой-то рогатый мудлон с пентаграммой.

— Дьявол. Ну, тут всё уже в принципе понятно. А дальше у нас тут что... А, ну конечно. Любовники.

— Слушай, мышонок, я только тебя люблю, ты даже не думай...

— Ага, а вот тут у меня шут попался. Клоун, бля, несмешной, такой. С котомкой, вишь, уёбывает на хуй из моего дома. И дальше — глянь — колесница. Это шут сейчас, бля, берёт ёбаные ключи от колесницы и сдаёт их на базу — на тумбочку при входе. Далее — о, гляди, это повешенный. И заметь — на картах он с яйцами ещё, так что это фартовый повешенный, он положняк соблюдает.

— Мышонок, эта...

— Ну и последняя карта. О, это прям про тебя!

— Чё это за дед?

— Это, Федяев, «Отшельник». Долбоёб, у которого из собственности только фонарь и вера в светлое будущее. Так что либо ты мне свою прошмандень сдаёшь сейчас со всеми явками, либо это гадание у тебя прям в масть состоится...

— Блин, тут такое...

Пока в доме стоял грохот, Федяев с тоской смотрел на проклятые карты и думал о том, что, наверное, стоило бы выбрать расклад немного покороче. Так хотя бы удалось колесницу сохранить...

 

5. leppe

 Атука говорит

Старик прибился к нам еще в поселке. Его выцветшая кожа уже не отливала сиреневым, а когти давно затупились. Если не видеть клюв, его вполне можно было принять за человека.

В основном он плелся в сторонке и неразборчиво бормотал что-то на местном, на привале не брал нашу еду, а грыз какие-то зерна из нагрудного кармана. Но время от времени Огурец кричал:

— Дед, погадай! Что завтра будет?

И старик раскладывал на земле тростниковый коврик, вынимал черный мешочек и вытряхивал из него горстку костей. Не то птичьих, не то какого-то мелкого грызуна. Потом он долго всматривался в полученную фигуру:

— Атука говорит, завтра подниматься северный ветер, и один из вас хромать.

И действительно на следующий день порывистый ветер сбросил Тощего со скользкого камня, он неудачно приземлился и подвернул ногу.

Стариковы предсказания почти всегда сбывались, только в карточных играх он плохо помогал. Наверное, потому что не понимал правила. Но зато как проводник он оказался незаменим. За один переход мы покрыли в пять раз больше пути, чем со спутниковым навигатором, который всё норовил сбросить нас в болото или погнать через колючие кусты. А дед вел хорошо, вел правильно, и даже через густой утренний туман выводил куда надо и без потерь.

— Атука говорит, после тысяча шагов иди право вдоль вода.

И мы шли. Навигатор показывал — шли верно. Пока не заткнулся и не потерял сигнал. Но мы всё равно шли и, несомненно, приближались к квадрату восемьдесят пять.

Тощий со своей лодыжкой отставал, и я, как замыкающий, постоянно ждал его. Туман сгущался, дышалось все тяжелее, пахло болотом и гнилью, а звуки джунглей в этом молоке усиливались в сотню раз

Вдруг на меня буквально выпал Тощий, я даже дернулся за пушкой.

— Слушай, — прошептал он, — мне кажется, мы подходим к Унгоко!..

— Не, она совсем в другом секторе была. Просто все эти джунгли на одно лицо.

Тощий недоверчиво кивнул, но продолжать не стал. Мы никогда не говорили про деревню Унгоко и не вспоминали, что там случилось.

Мы нагнали отряд, и они тоже всё больше вглядывались в туман, хватались за оружие и то тут, то там проскакивало это запретное слово — Унгоко. Но навигатор всё так же спокойно молчал и искал соединения со спутником, а старик всё так же уверенно вел вперед.

— Атука говорит, идти пятьсот шагов прямо.

Из стены тумана пронзительно крикнула какая-то птица. Пианист вскинул пушку. Руки у него заметно дрожали.

— Кончай дурить, — сказал Огурец, и Пианист опустил ствол.

Но чем глубже мы погружались в белую муть, тем плотнее отряд смыкался. Парни дергались на каждый шорох и тщетно вглядывались в туман через прицелы. 

Даже Огурец достал рацию и явно прикидывал, не нарушить ли радиомолчание и не запросить ли координаты. Внезапно налетел ветер и раздул вязкий кисель тумана. И вокруг нас обнажились скелеты домов, изрубленные выстрелами стены и обугленные, почти съеденные окружающими джунглями улицы. Вокруг нас были развалины деревни Унгоко.

В тот раз, почти год назад, мы рыскали по джунглям и по довольно разрозненным данным пытались найти базу красных повязок. И когда из тумана внезапно вынырнула целая деревня, каменные дома и сиреневые обитатели, мы со страху решили, это и есть база. И будто с цепи сорвались — непрерывным огнем косили направо и налево, выжигали все, что шевелилось или хотя бы могло шевелиться. Взрослые, дети, старики, даже только что вылупившиеся фиолетовые младенцы, по размеру не больше птицы или мелкого грызуна — все полегли от беспорядочного огня.

Позже оказалось — база красных повязок была в сотне километров к югу. В штабе опять что-то напутали.

Старик разложил на земле тростниковый коврик и бросил на него из черного мешочка кости своей внучки:

— Атука говорит, вы все умирать.

 

6. Анна Бурденко

Ауспиция

Перед огромным вольером с орланами стояли трое. Один - худенький, как подросток, мужчина в пальто, неотрывно вглядывался в одну из птиц, двое других - хорошо одетые мужчина и женщина, нервно перешептывались.

 — Валерий, Татьяна, не шушукайтесь, пожалуйста, — спокойно сказал мужчина в пальто. — Таинство ауспиции требует тишины.

Двое послушно застыли, лишь изредка вздыхая.

Минуты созерцания нахохлившихся орланов, смотрящих куда-то в вечность, тянулись медленно.

Наконец, мужчина в пальто с усилием моргнул несколько раз, как будто хотел унять резь в глазах, и повернулся к своим спутникам.

— Всё, — сказал он. — Ауспиция состоялась, пойдемте. Я всё вам расскажу в кафе, замерз ужасно.

Пока тройка рассаживалась за столиком, Валерий пытался снять напряжение шутками.

— Вы, Николай, удивительно похожи на одного персонажа из “Тайны третьей планеты”. Помните, там такой был директор музея - тоже в пальто и шляпе? Гонялся потом за птицей Говоруном. Тоже, наверное, судьбу пытался предсказать по птичьему полету.

Николай пожал плечами.

— Я не бегаю, — сказал он. — Моя задача - просто наблюдать.

— Человек я, конечно, несведующий, — сказала Татьяна, подтягивая к себе меню. — Но что там можно было пронаблюдать по неподвижно сидящим орлам? Прикрыли глаза мутной пленкой и дремали всю дорогу.  Безобразие какое-то. Смотрители должны заставлять птиц шевелиться перед посетителями.

— Там не орлы были, а орланы, — сказал Николай. — Белоплечие.

Валерий примирительно поднял руки.

— Вы специалист, — улыбнулся он. — Вам виднее. Белоплечие или белобокие, как сороки. Вот сороки, кстати, очень даже подвижные. Может, на них стоило гадать.

Николай поднял глаза от страницы с напитками и поджал губы.
— Люди от волнения становятся болтливыми, — почти брезгливо сказал он. — Я все понимаю, поэтому не стану вас больше томить. Поход ваш успехом не увенчается. Корабли будут сожжены и потоплены.
— Вы издеваетесь? — спросила Татьяна. — Какой поход?

— Ну или что там у вас. Предполагаемое корпоративное слияние или поглощение, я в этом не разбираюсь. Главное, что задуманное вами обречено на неудачу.

Когда официант принес чашки с кофе, все трое молчали. Николай - равнодушно, Валерий с Татьяной - мрачно.

— Когда мне вас рекомендовали, — проговорил Валерий,  — я ожидал несколько иного. Говорили, что вы - знаток древних практик, буквально римский авгур.

— И чего же ожидали? — спросил Николай. — Чего-то более эффектного? Чтобы я барана зарезал и по дымящимся внутренностям делал расклады на хрустальных шарах? Или вы о содержании моего гадания? Так я не сочиняю, я лишь глашатай и толкователь.

Валерий вытащил из кармана бумажник.

Татьяна накрыла его руку своей.
— Мы платить не будем, — сказала она. — Это профанация. Сводили нас в зоопарк, заставили с полчаса торчать возле вонючей клетки, а в итоге выдали что-то про корабли.

— Воля ваша, — сказал Николай. — Заплатят те, кто вам меня рекомендовал. Они это сделают потому, что ценят мою работу и не хотят, чтобы я остался в расстроенных чувствах.

Когда заказчики ушли, напоследок кинув на него два взгляда - гневный и виноватый, Николай с удовольствием отхлебнул плохой кофе. Горечь во рту стала яркой нотой, якорем, за который можно было зацепиться.

Ауспиция была толщей, давящей на крошечное человеческое “я”. Лучше всего к себе возвращала горячая ванна, но до нее нужно было добраться.

Татьяна по-своему была права. Зоопарк, птицы, все это было не самым главным. Глупость предполагать, что мир похож на калейдоскоп - и каждому выдает картинку со скрытыми смыслами. Что в чашке с кофейными разводами можно увидеть свадьбу, поминки или выигрыш в лотерее. Смотреть нужно на людей.

— Простите, — окликнули Николая с соседнего стола. — Кто вы по профессии?
Николай повернулся в сторону разнополой компании, с веселым смущением глядящей на него.
— У нас тут пари - кто больше всех угадает профессий незнакомцев, — продолжил парень с умным лицом и дурацкой прической. — Я вот думаю, что вы аналитик какой-нибудь.

— Я орнитолог, — ответил Николай. — Специализируюсь на хищных птицах.

Компания загалдела, как стайка попугайчиков, но Николаю они интересны не были.

Он размял в пальцах печенье, принесенное вместе с кофе, и теперь разглядывал узор из крошек, легший на салфетку.

Стоило допить кофе до конца, потому что узор мерцал и затягивал в себя, как до этого орлан в вольере.

Николай старался не поднимать глаз, чтобы не видеть раскинутые вокруг людей сады расходящихся тропок. Дорожек намерений, осознанных или погребенных под хламом пустячных мыслей.

Он вспомнил момент, когда оторвал взгляд от орлана. До этого Николай был с ним - в его молчаливой тоске по распахнутым крыльям, лежащим на восходящем потоке. В тоске по миру, открывающемуся с высоты, по сладкой вспышке решения атаковать пульсирующую жизнь далеко внизу.  А потом увидел спутников - с их нечистым страхом, вялыми болотно-зелеными желаниями. Корабли будут потоплены, это очевидно.

Нужно перестать быть человеком, чтобы по-настоящему видеть людей и их пути. Нужно уметь цепляться за человеческое внутри, чтобы не потеряться на чужих тропинках.

Николай смял салфетку и поднял руку, чтобы попросить счет.

 

7. Нематрос

Аэроклубы Воронежа

 

Гадать резко перехотелось.

— Раздевайся! — приказала Рада.

Вообще она просто сказала, но ничем иным, кроме приказа, эти слова не воспринимались. Из особых примет в Раде было около центнера веса и бездонные карие глаза. Их просто невозможно было ослушаться.

— Мне, наверное, пора, — промямлил я, пятясь к двери.

Рада была явно из тех женщин, что и в горящую избу войдет, предварительно её и подпалив, и коня на скаку остановит... чтоб спиздить, разумеется.

— Трусы снимай, сказала!

Трусов на мне, допустим, не было, но ей этого знать совсем не обязательно.

— Чьи? — спросил я, прикидываясь дурачком.

— А ты дерзкий! — шагнула ко мне цыганка. — Люблю таких.

Рада была цыганской баронихой, или как там это у них называется, знатного, в общем рода и положения.

Визит уже стоил мне двадцати штук, и бесценного количества нервных клеток.

— Всё в порядке? — в дверной проем заглянула черная кудрявая голова Кало.

У кого-то может всё и было в порядке, но точно не у меня.

— Хочет весь наш табор перетрахать, — кивнула в мою сторону Рада.

— Карты так сказали? — нахмурившись, спросил Кало.

— Его рот так сказал! — перебила Рада.

Кало почернел еще сильнее, хотя куда уж больше.

— Не весь, — возмутился я, — только женщин. Тебе не грозит, расслабься.

Но Кало как будто бы не расслабился, а наоборот, напрягся.

Он выкрикнул что-то на цыганском, явно не хвалу небесам, и я услышал за дверью какое-то движение. По всем приметам, к гадалке не ходи, меня собирались наказать.

И всё вроде бы было хорошо, но беглый анализ ситуации говорил, что цель моя так и осталась не достигнутой.

— Слушай, — обратился я к Раде, — прокляни меня, а?

— Чего?! — опешила она.

Я на всякий случай сделал приставной шаг подальше от двери, за которой раздался топот по меньшей мере четырех ног. Очевидно, именно тех, которые вскорости будут меня пинать.

— Прокляни, говорю, — начал терять терпение я, но она словно отупела и не произнесла ни слова, только щурилась, как на солнце, и даже прислонила ладонь козырьком к бровям. Я, конечно, был красив, но не так, чтобы ослепительно.

В комнату ворвались еще двое, один высокий в шелковой рубахе, второй коренастый в кожанке и с плетью в руке. Ладно, ребята, кажется, в вашем Ромэне назревает антракт. Я бросился к столу и схватил лежащие перед Радой деньги. Мои, вообще-то деньги, четыре хрустящих пятитысячных купюры, которые цыганка оплошно не спрятала за пазуху. Чтоб подстраховаться, я выхватил из ее руки карты и по