Двое в небе

Глава 16

Ресторан, как обычно, был битком набит людьми. Звучала «Тоска», ария Каварадосси, официанты носились, блестя подносами, а почтенная публика неторопливо вводила в организмы излишества, разносолы и витамины. Ничто не нарушало привычного хода вещей этим вечером. Разве что почтовый самолет пролетел совсем низко, обдав присутствующих протяжной волной дребезжащего шума.

Ничего такого не было. А был язвительный критик Мурыгин с волнистым мочалом бороды в точности, как у Авраама Линкольна, называемой в узких кругах брадобреев «подбородочный занавес». Присутствовали молодой смешливый редактор «Крестьянских ведомостей» Синицын в заграничных сандалиях на каучуковом ходу и двое молчаливых представителей артели балетных критиков «Старая пуанта». Именинник Люций Давыдович Бабаян сидел во главе стола и особых примет не имел, разве что обладал рыхлым, пропитанным винно-водочными изделиями органом обоняния.

Бабаян держал дома гигантского попугая-какаду, размером с первоклашку, которого научил натурально издавать позывные «Всесоюзного радио» и голосом диктора кричать на всю коммунальную квартиру: «Говорит Москва! Московское время семь часов сорок минут. Здравствуй, товарищ! Начинаем передачу «Внимание, на старт!». Беда была в том, что какаду вещал это сразу, как просыпался — ровно в пять утра. После чего издавал оглушительный звук выстрела стартового пистолета. Жильцы обещали извести птицу вместе с хозяином, но дальше угроз дело не пошло. А к угрозам критик Бабаян был привычный.

Литературная критика товарища Бабаяна интересовала мало. Его увлекала сама по себе провокация. Он за свой счет издал полное собрание опечаток и ляпов всей современной литературной братии и при случае выуживал из портфеля сей пухлый фолиант, вопрошая пойманного за пуговицу автора:

— Простите, а вот на восьмидесятой странице вашего эм-м-м, с позволения сказать, рома-а-анэ, написано: «В водоеме плескались волны». Я все хотел спросить, они там вместе с рыбами плескались или каждая сама по себе? — и узрев наливающееся яростью лицо написавшего, ретировался.

Переняв общий рубленый стиль советского младокритиканства, Бабаян обучил попугая шаблонным выражениям и, не особо раздумывая, лепил эти штампы, как попугай Виссарион пошлет.

— Что мы скажем на строчку: «Мне хочется любви нетронутых и девственных сердец», — спрашивал он птицу, кропая очередную рецензию.

— Идеологические шатания завывающего от похоти павиана, — отвечал попугай, склонив хохлатую голову набок.

— А вот производственный романс, написал некий Иван Кегельбан: «В тревоге суеты мирской пылают домны, а ты уехала с гитарой невзирая». Как мы на это отреагируем, Висся?

— Политически слабо-грамотное творение покореженного мещанством ума. — отчеканивал какаду. — Мелиор-р-рация! Полная мелио-р-рация! — добавлял он на всякий случай.

— Хорошо. В точку! В романсе ни слова о мелиорации в окрестностях Самарканда. Поднимем на месткоме вопрос о глухоте к проблемам средних азиатов товарища Ивана Кегельбана. А вот, Виссариончик, послушай, как начинается эпос нантского народа в переводе товарища Айдарукова: «Богатырь Сосруко был рожден из камня, который оплодотворил пастух». Каково?

— Кто не любит советскую власть, тот буржуй или холуй, — уклончиво отвечал Виссарион и надолго замолкал, как бы осмысляя глубину сказанного.

Иногда он затруднялся с ответом и тогда разражался универсальным набором, тарахтя, как мотоблок: «Кастр-р-р-риир-р-р-рованная пр-р-ростота! Это стыд и позор-р-р! Вычер-р-ркивайте! Гоните пошляка! На дыбу автор-р-ра! На дыбу!». Чем проявлял недюжинную силу критического анализа.

И немного погодя, возмущенно добавлял:

— В произведении никак не отражена проблема ликвидации безграмотности в средней тундре.

Реже звучали менее универсальные рецензии:

— У автора не гуманитарный склад ума, а склад бракованных лаптей.

— Внутреннее ухо пролетария страдает от безнадежного ожидания здравого смысла.

— Фельетоны автора очень хороши, особенно, если их не читать.

Таким образом, не брезгуя ни поэмами, ни романсами, ни эпосами, ни тропарями, ни поздравительными открытками, прореживал попугайскою сапою Бабаян литературные злаки. Всю эту дичь, заворачивая в фантики идеологически выверенных трескучих рецензий, он подносил к носам бедолаг-авторов, принимавших ее за правду.

Этот день своего рождения Бабаян, как это было уже заведено пятый год кряду, отмечал в кругу любителей чужих ошибок.

— Ну-с, покажите ваш бурнус, — Бабаян достал из портфеля несколько листков и положил их на стол, собираясь читать.

— Милости прошу на угощение. Полюбуйтесь, что написал мой любимчик, товарищ Мигунов:

«Столик с самыми красивыми мужчинами не сводил с нее глаз».

— Предлагаю дербалызнуть за глазастый столик, — отреагировал Мурыгин. — Дай бог ему никогда не увидеть окулиста.

Все, посмеиваясь, чокнулись ледяной водкой, которую Бабаян предусмотрительно налил в рюмки толстого стекла из граненого полуторалитрового графина.

— А я тоже кое-что приберег по случаю именин, — закусив беломорской селедочкой с луком, достал лист бумаги Синицын и прочел:

«Захар поцеловал сына в затылок, который тут же скорчил недовольную рожу, сморщив нос, точно проглотил муху».

— Бальзам, бальзам... Спасибо, уважил старика. Немедленно за носатый затылок опрокинуть! — споро налил гостям водочки Бабаян.

— И у меня есть одна штучка, — внес свою лепту Мурыгин:

«Сегодня в королевском лесу мой старый слуга догнал и подстрелил оленя. Его сразу же освежевали и зажарили на костре».

— Помянем слугу. Ретивый был... И меткий, — поднял рюмку Синицын.

Критики из «Старой пуанты» не приготовили ничего. Им очень хотелось повеселить общественность в том же духе, но их подопечные преимущественно молчали, разговаривая на языке тела. Его нельзя было принести на бумажке. А чтобы изобразить недоразвитость шпагата в прыжке или невыразительность пор-де-бра у Матильды Кшесинской, критики еще не достигли нужной кондиции. Поэтому налегали на водочку.

Веселье быстро набирало градус. Возле их столика уже в пятый раз проходил похожий на пасечника человек с усами и в шляпе с мягкими краями, в широких диагоналевых брюках и люстриновом пиджаке в крупную шахматную клетку. В руке он сжимал букет ромашек и широко размахивал им, будто скифским мечом.

***

Афродита опаздывала. Карл все это время ходил кругами по летней площадке и поджидал, когда освободится какой-нибудь столик. Рядом, под брезентовым зонтом пятеро мужчин добивали большой графин с пшеничным соком, говорили какие-то малохольные тосты, похохатывали и быстро пьянели.

Один из них, с угреватым сизым носом, крепко захмелев, приложил палец к губам и зашептал своим товарищам:

— Тссс... Сейчас будет хохма.

Когда Карл в очередной раз шел мимо, Бабаян крикнул развязно:

— Товарищ, а, товарищ, А ну, подь сюды. Грамоте обучен?

— Буквы знаю, — буркнул Карл, подойдя.

— Как правильно будет перИпонная барабанка или перЕпонная барабанка?

— Чего? — Карл отложил букет и оперся на стол обеими руками, нависая над сидящими. — Деревенского дурачка во мне увидели? Вы когда домой собираетесь, грамотеи?

— Нет, ты сначала ответь! — пьяно взвинтил голос Бабаян и треснул кулаком по столу. — Пери-понная или пере-понная!

— А если я тебе сначала по барабанке твоей носатой наперепоню? — хрипло проговорил Карл, наклонившись к ушной раковине Бабаяна.

— У-у-у-у, товарищ нам уже угрожает, — протянул Бабаян, привставая. Но Карл положил тяжелую руку ему на плечо и с нажимом усадил на место:

— Не дергайся. Мне сейчас заварухи не нужны.

— Уважаю, — сменил тон ушлый критик, морщась от боли. — Присядь с нами, выпей, могучий пасечник.

— Пить не буду, а вот присесть можно. Все ноги истоптал... — он взял свободный стул и уселся, с грохотом отодвинув тарелки и положив перед собой цветы.

Разговор за столом прервался. Компания переглядывалась, стараясь не смотреть на хмурого гостя.

— Граждане, чего скисли? Устали, вижу. Может, пора и честь знать? Начисляйте на посошок — и по домам, — взял инициативу в свои руки Карл, когда по очереди внимательно оглядел всех сидящих.

— Послушайте, неуважаемый... — затряс своим подбородочным занавесом Мурыгин. — Вам известно, кто мы такие и какие у нас возможности?

— Мне плевать. Допивайте и проваливайте по-тихому, — равнодушно отозвался Карл и впал в суровую задумчивость.

Во время этого содержательного разговора у входа собиралась группа хмельных граждан интеллигентного и полуинтеллигентного вида. Они громко переговаривались между собой.

— Вон они сидят. Мурыгин тот, что с бородой, а кто остальные — не знаю.

— А кто из них Бабаян?

— Товарищи писатели, кто-нибудь видел Бабаяна живьем?

— Вон тот, с цветами, наверное. Смотри, как надулся. Кровопийца.

— Он самый. Мне кто-то говорил, что он усатый.

— А мне говорили — лысый. И тщедушный.

— С цветами — значит, именинник. Это он!

— Так чего мы ждем? Вперед, гугеноты!

Литературные протестанты, ведомые ГенрихомМухиным-Наваррским, с грозными лицами окружили столик под зонтом.

— Ты Бабаян? — обратился предводитель к задумавшемуся Карлу.

— Он самый, — быстро и нагло соврал Бабаян настоящий, кивая.

— Ну и физиомордия!

— Попался, гадюка!

— Шляпу заграничную напялил. А еще критик!

— Вы ошиблись, товарищи, — напрягся Карл, медленно озираясь, — я не знаю никакого Бабаяна...

— Совсем ты заврался, Люций Давыдович. Сил нет терпеть эти выходки! Бей его, ребята! — заорал искомый Бабаян и, схватив за горло графин, приложил Карла по голове. Удар пришелся вскользь, тяжелый сосуд не разбился и угодил в плечо, обдав Карла остатками водки.

Карл вскочил и ударил Бабаяна кулаком в лоб с такой силой, что критик пролетел вместе со стулом несколько метров, взмахнул ногами и обрушился на пол с костяным стуком. Буковый стульчик покатился дальше, кувыркнулся и угодил в спину солидного мужчину за столиком напротив.

Все враз пришло в движение. Конечности, мебель и посуда замелькали до чрезвычайности быстро.

Мурыгин вспрыгнул на Карла и повис на нем бородатой таксой. Душил. Успеха не имел. Был сброшен и подавлен.

Мухин схватил соусницу и зашвырнул с брызгами. Попал. В Нину-Луизу Цудинович-Корытову.

Загустевший воздух распорол визг, переходящий в клекот. Это Нина-Луиза прощалась с белой в томатном соусе блузой. Гипюровой. Единственной.

Гавриил Мигунов ударил острой сухопарой ногой. Попал. Лишился трех зубов и сознания.

Синицын поймал Карла за руку и укусил. Пребольно. Был наказан. Унизительным щелбанчиком по носу. С переломом.

Треск люстрина в шахматную клетку смешался с площадной бранью.

Десяток литераторов сбились в контуберний. Ощетинились ножками венских стульев. Пошли вперед.

Под натиском меблированного врага Карл отступил. Вооружился мельхиоровым подносом в буфете.

От звонких ударов мельхиором пали самые смелые. Не самые — бежали в ужасе.

Иоанн Зозуля писал в стороне горячий репортаж для «Пионерской правды».

Аркебузер Мирослав Мухин бросался, чем попало. Попало ботинком. Мурыгину в лицо. И Зозуле Иоанну. Легким салатом «Витаминный». В тяжелой салатнице.

Репортаж оборвался на самом интересном месте.

Разбитый эскадрон критиков ретировался. Представители «Старойпуанты» отступили на более выгодные позиции под стол.

И тут Карл увидел Афродиту... Она стояла у входа, обхватив голову руками, и смотрела на побоище. Карл стряхнул с себя какого-то пьяного литгугенота, схватил со стола цветы и подбежал к ней, тяжело дыша. Из разбитой губы сочилась кровь, на руке синел след от зубов, рукав у пиджака отсутствовал.

— А я... тебя... уже заждался, — протянул он букет, хватая воздух ртом.— Платье хо.. хорошее, очень... тебе... идет.

— Карл... Господи... — только и смогла сказать Афродита.

Он согнулся и уперся руками в колени, пытаясь отдышаться.

Из темноты вынырнул цветастый и огромный Гриша.

— Этот что ли худо мне сделает? — спросил он Афродиту и презрительно скривился. — П-ф-ф-ф-ф...

— Ты еще кто? — Карл исподлобья смотрел на здоровяка.

— Григорий Желябин. Знаешь такого?

Карл в недоумении взглянул на Афродиту.

— А он кто, дорогая? — с удивлением и нотками ревности в голосе спросил он, выпрямляясь и сжимая кулаки.

— Я не знаю. Прицепился на улице, как репей.

— Это я-то репей? — загудел Григорий. — Меня вся Москва знает. «Слоны и богатыри» видела афишу? Да я его сейчас в бараний рог согну! Хочешь?

— Вы, дуболомы, сегодня все сговорились что ли? — устало спросил Карл, пытаясь выиграть время. — Ну, иди — сгибай, — поднял он руки и приготовился.

Афродита вклинилась между ними, закрыв Карла собой, и выкрикнула циркачу в лицо чужим страшным голосом:

— Пошел вон!

Увидев горящие зеленой яростью глаза, Григорий удивился и сделал шаг назад.

В это время разбитое воинство очухалось, сомкнуло ряды и, похватав разбитую мебель, ринулось гурьбой. Воспрявший Бабаян командовал сзади:

— Наших бьют! Ломай их, ребята, вали набок! Вяжи им лапы! Синицын, заходи справа! Мигунов, не дрейфь, перегрызи ему глотку, у тебя вон еще сколько зубов осталось! Квач, задави его массой!

Детский писатель Квач с перекошенным лицом и выпученными глазами семенил впереди, сжимая ножку от стола. Мигунов подходил зигзагами с фланга. Со стульями наперевес подбирались остальные.

Несколько секунд Григорий в растерянности смотрел на происходящее, и тут в голове у него что-то щелкнуло.

— Придумал. Номер придумал! — воскликнул он радостно. — Пересвет и татары! Показательные рукопашные бои. Все на одного. Сейчас отрепетируем!

Он отодвинул Карла с Афродитой в сторону, присел, расставив по-борцовски руки, и мгновенно сделал набегавшему Квачу проход в ноги. Подхватив одышливого толстяка на плечо, Григорий выпрямился, поднял его над головой и бросил. Описав в воздухе эффектную дугу тело автора неоцененной поэмы про Козу-дерезу тяжелой раскорякой обрушилось на идущих впереди и повалило их, как кегли. Задние ряды в изумлении замерли и остались стоять.

— Как-то скомкано получилось, — забормотал силач. — Надо доработать. Может, не татары, а пираты? Думай, Гриша, думай...

Снизу, под домом, пронзительно задребезжал свисток.

Карл схватил Афродиту за руку и повлек за собой:

— Уходим!

Они не стали ждать лифта, а сбежали по лестнице в просторное фойе, где было тихо и пусто. Карл бросил по дороге порванный пиджак, под которым оказалась ковбойка с коротким рукавом, и нахлобучил на глаза шляпу.

—Я выйду первым. Если все спокойно — ты идешь минут через пять. Встретимся на углу.

Афродита обратилась в слух. Поначалу все было тихо, но тут тяжелые распашные двери с грохотом открылись и впустили пятерых милиционеров, одетых в белые гимнастерки и скрипящих казенными сапогами. Двое остались ждать лифта, а остальные побежали наверх пешком. На Афродиту они не обратили никакого внимания.

Она вышла из дома и через несколько минут была на углу Большого Гнездниковского переулка и Тверской. Карл поджидал ее там, стоя в темноте арочного проема.

— Перемены всегда приносят некоторые неудобства. — развел он руками с виноватым видом. —Даже от худшего к лучшему.

— Карл, давай сломаем эту проклятую установку и улетим отсюда.

Он уверенно кивнул.

— Само собой... Но ее не так-то просто найти. Я обошел там все, пока тебя ждал. Даже заглянул на кухню. Вся установка — это железный ящик размером метр на метр весом около двухсот килограмм. Его можно спрятать где угодно. На нижнем этаже, в чулане, вмонтировать в стену, в конце концов. Или в мансарде с лебедями...

— Да, лебеди... я видела их в шаре...

— К тому же, одному мне ее не утащить, а повредить основательно на месте вряд ли получится. Нам нужно еще раз попасть на крышу. Но это уже будет, когда я смогу летать.

— Когда же это?

— Роберт Людвигович договорился с доктором на завтрашнее утро. А потом еще несколько дней покоя.

— Спасибо за цветы, — Афродита поднесла букет к лицу и осторожно дотронулась до разбитой нижней губы Карла. — Поцелуи, видимо, тоже откладываются.

Она прильнула к нему и поцеловала в расцарапанную щеку:

— Мне пора. Бабушке что-то нездоровится.

— Вот номер телефона доктора. На всякий случай. Спросишь Вальдемара, — Карл протянул ей измятый клочок бумаги.

— Кого?

Карл не ответил. Он широкими шагами влился в нестройные ряды обычных прохожих.

Афродита направилась к бульварному кольцу, которое с высоты птичьего полета, скорее, напоминало подкову. В летние месяцы кольцо становилось своего рода курортной зоной для москвичей. Барышни, особенно юные и розовощекие, специально наряжались в лучшие свои платья, чтобы медленно пройтись по Петровскому или Страстному бульвару под ручку с ухажером или, за неимением оного, с подругой. Афродита, выросшая на самом красивом и большом из бульваров — Чистопрудном — уже давно присвоила себе эту благоухающую зеленью, женскими духами и булочками с корицей подкову. Она ей приносила счастье. В детстве Афродита даже загадывала желание, когда дотрагивалась до своего любимого деревца у пруда. И оно обязательно сбывалось. Вот и сейчас — торопливо семеня по Рождественскому бульвару в сторону дома, Афродита физически ощущала, как родные места и деревья делились с ней своей чудотворной силой. От этой мысли становилось очень хорошо и спокойно. Хотя, возможно, дело было в другом — в расцарапанной щеке Карла. Она тоже показалась Афродите родной и теплой, хоть и шершавой. Как будто и не было никакой ссоры, разлуки, обиды. Ей стало совсем легко, как в детстве.

Как-то раз с папой они считали длину Сретенского бульвара. Насчитали всего 213 метров и объявили бульвар самым коротким. Обычно он преодолевался Афродитой за минуту пятьдесят секунд. Сейчас же она, похоже, побила все рекорды и перелетела его секунд за сорок. «А может, я действительно летела?» — подумала Афродита, вспоминая разговор у Бартини и свой полет к висящему у церкви Карлу.

По дороге Афродита забежала в булочную на Мясницкой. Уж очень хотелось побаловать бабушку ее любимыми бубликами с маком. А ещекупила у смешной старушки в старомодной шляпке около почтамта милые фиолетовые полевые цветы. Тоже для бабушки. Сегодня был ее день, как и любой другой, когда Афродита была счастлива. Да и просто хотелось порадовать человека, пережившего ночную встречу с Хамзиным.

До дома доехала две остановки на такой же неторопливой, как и бульварные пешеходы, Аннушке. Вот и балкончик с геранью Карла. Афродита улыбнулась — то ли самой себе, то ли мальчишкам, проходящим мимо дома.

Она поднялась на четвертый этаж, открыла двери — и вновь мрачная тишина... «Спокойно, бабушка просто спит» — попыталась Афродита уговорить себя. Все просто: нужно пройти в ее комнату и удостовериться. Но ноги не слушались. С огромным усилием она дернулась с места и пошла по коридору. Открыла дверь в комнату бабушки. Кровать застелена, все убрано, чистенько, как обычно... Но — никого...

«Хамзин», — накрыло Афродиту совсем не благородной яростью. Швырнув цветы в угол, она выскочила на площадку и стала настойчиво крутить ручку соседского звонка.

— Увезли, — шепотом сообщила приоткрывшая двери старуха Шилова и шмыгнула обратно.