Он там, под полом. Часть 2

В последний рабочий день перед Новым годом был корпоратив, но Леонид на него не пошёл. Он выслушал торжественную часть, перестрадал вручение подарков от Тайного Санты и хотел уже спешить домой, но тут его остановил Кирилл Львович, его непосредственный начальник — каким-то образом грузный усатый мужчина был уже изрядно поддат.

— Лёня, вас там… Бухгалтерия беспокоит, — глаза Кирилла Львовича словно бы не могли сосредоточиться на Леониде, всё станцовывали с него на собственный бокал. — Просят, чтобы вы им перед праздниками чеки сдали… Ну, вы знаете, какие чеки. Уж будьте так добры! В Новый год… Без старых долгов…

Чеки. Чёртовы чеки о закрытии смены, которые Леонид должен был сдавать в бухгалтерию каждое утро — он сильно сомневался, что бухгалтеры будут ими ещё заниматься сегодня, но деваться было некуда. Возвращаться в магазинчик после глаза — после крысы, конечно же, после крысы — совершенно не хотелось, но кто мог это сделать кроме него, хранителя ключей от самого бесполезного зала в музее? Не сразу попав ключом в скважину, промучившись с ним изрядно дрожащими руками, Леонид всё же открыл дверь, и тут же оглядел углы — но нет, всё было, кажется, чин чином, никаких странных изменений. Хотел включить свет, но не стал тратить время — а то ещё забудет выключить, придётся снова возвращаться. Даже чеки лежали там же, рядом с кассовым аппаратом — Леонид протянул к ним, белевшим в темноте, руку, хотел уже взять и уйти, но тут заметил краем глаза движение — темнота будто стала ещё темнее и гуще, отделилась от самой себя и пробежала по столу, прошуршав по чекам, закрыв их на секунду своей чернотой. Леонид отдёрнул руку — крик застрял у него в горле.

«Крыса! Я же говорил, что крыса!»

Чеки он схватил почти брезгливо, дверь закрывал впопыхах — но, кажется, всё же закрыл. Хотелось поскорее вымыть руки — держать потоптанное крысой добро было неприятно. В бухгалтерию Леонид ввалился бледный, раздражённый — две оставшиеся там дамы, одна из которых уже намотала себе на шею боа из блестящего новогоднего дождика, сразу как-то напряглись от его вида, перестали блаженно хихикать над каким-то видео.

— А, Леонид, вы принесли, спасибо, — та, что помоложе, Ольга Васильевна, приняла чеки из рук Леонида и тут же поморщилась. — Ой, в чём это они?! Вы порезались, Леонид?

— А… Да, — выдавил Леонид из себя, с ужасом разглядывая бурые отпечатки чьих-то пальцев на одном из чеков. На его собственных руках не было ни грязи, ни крови… А отпечатки могли бы сойти за следы крысиных лапок разве что с пьяных глаз.

— Продезинфицировать не забудьте, — поучала его старшая работница, Агафья Валентиновна, пока Ольга Васильевна, скрывая брезгливость, подшивала испачканные чеки. — И с наступающим Вас, Леонид. С новым счастьем! И помогите уже ему, а то он там, под полом.

— Да кому мне помочь?! — вспылил, наконец, Леонид, перейдя со своего обычного тихого говора на срывающийся крик. Обе женщины воззрились на него в явной растерянности.

— Себе помогите… — ответила, наконец, Агафья Валентиновна, поправляя своё боа. — Или на благотворительность пожертвуйте. Я-то почём знаю? Всем сейчас помощь нужна!

Новый год Леонид отметил с мамой, как и год назад. О работе он старался не говорить и не думать. Ёлка мигала советской ещё гирляндой, искрилась пузатыми стеклянными шарами, оставшимися от бабушки, по телевизору страну поздравил президент — и нет, помочь кому-то, находящемуся под полом, он не призвал, к большому облегчению Леонида. На столе посреди кухни стояли оливье, нарезанная тонкими ломтиками селёдка, бутылка детского шампанского — алкоголь маме врачи строго-настрого запретили. Всё было совсем не как в детстве — не было бабушки с дедом, их вечных споров за столом о том, оставить ли президента или включить поскорее кассету с американскими фильмами про ковбоев и бандитов, без которых дедушка Новый год не признавал. Не было долгожданного для маленького Лёни подарка — новой энциклопедии про древний Египет или мифы Греции. Мама подарила ему свитер, а он маме — тёплый плед для её вечно мёрзнущих ног, и это были лучшие подарки, о каких только можно было мечтать в нынешнее время. Самым же главным подарком было то, что на работу можно было не идти ещё целых два дня. Два дня, проведённых не в тёмной каморке, где по столу в любой момент может пронестись что-то, что оставляет на белой бумаге отпечатки человеческих пальцев.

Сейчас, слыша щелчок замка в двери, Леонид мысленно возвращался в свои последние рабочие дни, и всё нутро его холодело. А ну как там, внутри, уже ждёт его что-то страшное, что-то ещё более невероятное, чем всё, что пришлось уже увидеть? Рабочий день вот-вот должен был начаться, и Леонид наконец не выдержал — дёрнул дверь на себя, зажмурившись до боли, рубанул по выключателю рукой — по памяти. Как только за веками зажёгся свет, Леонид приоткрыл глаза и огляделся — нет, ничего, на первый взгляд, странного не видно. И календари, и ручки на столе, и даже кассовый аппарат — ничего не тронуто, всё так, как и должно быть.

«Вот и с чего я так переживал? Новый год, новое счастье… А старые страхи остались в старом…»

Так говорил себе Леонид, вешая заснеженный тулуп на крючок — хорошо, что есть такой крючок, в гардероб ходить не надо. Оставляя за собою мокрые снежные следы, он сел за стол, привычно проверил ручки, включил в розетку кассу — а длинные полосы красно-бурого, протянувшиеся вдоль стола, проигнорировал. Потом вытрет, влажной тряпкой… Крысы, видно, стол изгадили…

После зимней стужи в магазинчике было так тепло, что Леонид быстро начал клевать носом. Его разморило от тепла, от праздничной усталости, от нервов — хотелось лишь в кровать, и чтобы не пришли покупатели, ни одного. Скрипела дверь, покачиваясь от сквозняка; где-то топали и щёлкали маленькие коготки; по стене, которую Леонид уже почти не видел, полуприкрыв усталые глаза, поползло наискось бурое пятно. Леонид уснул.

Снился ему сначала заяц — его освежёвывал пока ещё не обнищавший дворянин Б. Кровь зайца, капая на белый снег с его же белой шкурки, проваливалась куда-то вниз, выжигая в снегу маленькие лунки, а заяц хныкал, совсем по-человечески — и был он, кажется, не заяц даже, а провинившийся крепостной, да только дворянину Б. он виделся зайцем, и тому, кто потом эту сцену по записям рисовал, и Леониду, стало быть, тоже — настоящее лицо зайца увидел он лишь однажды, когда был мальчиком Лёней, и так испугался, что начал обходить стороной всю выставку, из-за этого одного зайца.

Освежёванного зайца убрали тогда в кладовую, в самый холодный подвал, чтобы не портилось мясо, да так там и оставили — обнищал дворянин Б., а потом пришли люди, что забирали и скот, и дома, и этот дом тоже забрали, решили, что негоже в нём жить одному богачу-душегубу, когда можно на благое дело его пустить. Леонид смотрел через толстое стекло, как макет особняка становится музеем, и поражался — до чего хороша новая экспозиция!

Потом он вспомнил вдруг, что не дошёл до работы сегодня, и пришлось идти снова — сквозь снег, разгребая руками высоченные сугробы. Был Леонид теперь моложе, и одет иначе, но это ничего не меняло — ему нужно было на работу, у него одного были ключи, заменить некому, а так не хочется…

Встречаться с бабой Зиной, гардеробщицей, не хотелось особенно, и Леонид пошёл со служебного входа — продрался к нему сквозь снег, отпер одним из своих ключей. Бредя по коридору, узкому и неопрятному, пробегая мимо архива — надо бы зайти потом, поздороваться с Камилем — Леонид остановился у двери в подвал, когда услышал, как что-то за нею скребёт, всё сильнее, сильнее.

«Ну конечно, мне ж коллеги говорили, — подумал Леонид, потянув на себя дверь, — Мне же помочь ему надо. Он там, под полом».

Леонид спускался долго, уже и не добирался так низко включенный в начале пути свет. Плутал потом по комнаткам, по старым хранилищам, пока не добрался до бойлерной, обширной и тёмной. Вот здесь, под полом, шкрябало сильнее всего — и Леонид с большим трудом нашёл в полу люк, заставленный каким-то мусором, пустыми канистрами, ветошью, подцепил крышку, обломав при этом ногти, заглянул — и на него пахнуло гнилью, старой болью, мясом и кровью, и из люка на него взглянули глаза – круглые и бледно-голубые, будто пуговки. За ними едва угадывалось лицо — лицо человека без кожи, два глаза-островка посреди мышц, сухожилий и сочащейся сукровицы. Обнажённая мясная рука протянулась к Леониду, будто бы в мольбе: «помоги». И Леонид, как завороженный, взял эту руку в свою.

Тут Леонида поглотила бурая тьма, а кожа потекла, оплавилась с костей, дыхнув палёной плотью. Это продолжалось лишь с мгновенье — он резко открыл глаза, и боль прошла, а с ней и наваждение. Свет в магазинчике был почему-то выключен — и в первый момент было трудно понять, где он вообще находится. Взгляд сам собой сконцентрировался на двух белых точках — видно, отблесках на оконном стекле. Вот только стоило Леониду вспомнить, что окон в его магазинчке отродясь не было, как белые точки дёрнулись, а с ними — и густая тьма, что была гуще и темнее остальной. В этой тьме Леонид без труда вычленил человеческий силуэт.

— М… М-не… Нет… — мычал Леонид, не в силах вычленить из себя и слова, не то что крика. Реальность смешалась с его давешним сном, и он не помнил уже, кто он такой, через какой вход заходил в музей, видел ли страшного безкожего человека под полом в бойлерной — этот человек сейчас стоял напротив него, будто бы покупатель, в этом Леонид мог поклясться. Ужас сковал его тело до такой степени, что хотелось умереть — лишь бы быстрее, чем это, чёрное, его достанет.

— Помоги, — ухнуло ветром Леониду в лицо, и будто пахнуло варёным мясом. Его коснулась влажная, холодная рука — провела по лицу, оставляя липкие бороздки. Темно стало так, что не различить и руки, а потом вдруг — совершенно не темно. Не было больше той густой темноты, что стояла перед Леонидом.

Лишь теперь он смог наконец закричать.

— Ну что ты, что ты, как маленький, — баба Зина подлила в кружку Леониду ещё кипятка, а уборщица между тем отошла вглубь гардероба, с кем-то переговорить по телефону под защитой из слоя тулупов и шуб. — Ну отключился свет в здании, ну с кем не бывает! Ты так орал, что мы тут все чуть инфаркты не похватали… Опять, небось, крысу увидел?

— Крысу, — кивал Леонид, глядя прямо перед собой. — Из подвала бегут… Из бойлерной…

— Это ты с чего взял? — подозрительно глянула на него гардеробщица. — Мы их гнездо уже знаешь, сколько ищем? Чего им в бойлерной делать, там им жрать-то нечего, трубы сплошные и жарища… Там мужики сейчас в подвале нам электрич-ство возвращают, пускай и бойлерную глянут. Авось, и впрямь гнездо крысиное найдём!

Глаза обычно неприветливой старушки загорелись непередаваемым азартом. Отвлекшись наконец от кружки Леонида, она повернулась к шубам и гаркнула звонко, совсем по-молодому:

— Эй, Оксанка! Ежели мужики не ушли ещё, скажи им, чтобы крыс в бойлерной поискали! Кто гнездо сыщет — тот большой молодец, Кирилл Львович лично наградить обещал!

«Не надо… В бойлерную не надо…», — хотел пролепетать Леонид, но понял, что голос вернётся к нему ещё нескоро. Уткнувшись носом в чашку, он плакал, как малый ребёнок, размывая слезами грязные бурые полосы на щеке.

О дальнейшем Леонид не хотел узнавать, но всё-таки узнал. Под полом в бойлерной действительно нашли труп его предшественника, а вместе с ним — и утерянную связку ключей. Мужчина зачем-то полез в давно не используемый люк, вёдший в подземное хранилище, которым музей никогда не пользовался — его признали небезопасным ещё в самом начале эксплуатации здания. В ходе своих манипуляций с люком горе-продавец провалился в люк полностью, задев каким-то образом одну из труб — его обварило кипятком, а то, что не завершили ожоги, докончили крысы. Кто закрыл за мужчиной люк, осталось неизвестным — сам захлопнулся, вестимо, от сквозняка. Для того, чтобы умереть подобным образом, должно сойтись сразу множество крайне маловероятных обстоятельств — и о них судачили, не переставая, все коллег Леонида, пока он сам отмалчивался и сидел в своём магазинчике, за свежевымытым столом, и наслаждался прохладой, что дарил кондиционер — находиться в духоте не хотелось. Больше у него никто не просил о помощи — кроме бабы Зины, общение с которой вдруг пошло на лад. От лишней связки ключей Леонид отказался — хватало своих.

«Наймём тебе сменщика», — шутил Кирилл Львович, и Леонид вежливо смеялся.

Свой долг Леонид, можно сказать, исполнил — но под полом в бойлерной нашли лишь один труп. Спускаться в катакомбы старого хранилища никто в здравом уме не станет — искать того, кто всё ещё, быть может, ждёт там помощи. Если Леониду и впрямь найдут сменщика, и тот однажды переспросит, кому это там, под полом, так необходимо подсобить… Останется либо спускаться вдвоём, либо вместе уволиться и вновь выходить на рынок труда — и Леониду трудно было даже сказать, какой вариант пугал его больше.