Он там, под полом. Часть 1
Леонид не хотел сегодня идти на работу. Ладно, будем честны — на работу он не хотел практически никогда. Это на бумаге его мечта детства — работа в музее — выглядела сказочно: залы, полные картин в потускневших рамах, знакомые с детства манекены, одетые под неандертальцев и крепостных крестьян, да хотя бы архивы с историческими документами… До всех этих чудес, ради которых и стоило поступать на истфак, Леонида просто не допускали. Шесть дней в неделю, включая даже праздники, он открывал скрипучую дверь ключом из тяжёлой связки, включал подсветку у двух шкафчиков с календарями и наборами открыток, раскладывал на столе толстенькие ручки с логотипом музея и надевал на лицо свою самую приветливую улыбку. Выпускник исторического факультета, так и не применивший себя ни в науке, ни в жизни, Леонид продавал сувениры в магазинчике при городском музее, и ощущение собственной незначительности вот уже год подтачивало его изнутри.
На работу, однако, Леонид сегодня не хотел по немного иной причине. Да, выходить сразу после Нового года было и без того обидно — пока город постепенно отходил от праздников, мигал гирляндами из окон и шумел недострелянными петардами, горе-историк продирался сквозь сугробы, время от времени спотыкаясь о собственные сапоги. В тяжёлом зимнем тулупе, намотанном в три слоя шарфе, в варежках столь толстых, что ни о каком телефоне в руке не могло быть и речи, он был словно гигантский жук — опрокинь на спину, так и не встанет. Тело под одеждой чесалось и потело, и от этого ощущения хотелось просто выть — но всё лучше, чем замёрзнуть, что в северном климате было проще простого. Летом он добирался до музея за двадцать минут быстрой ходьбы — зимой же приходилось выходить за пол часа, и то всегда была опасность опоздать. По крайней мере в лицо сегодня не вьюжило — видно хоть, куда идёшь, а то порой мелькнёт незваная мысль — вот занесёт меня сейчас, по самую макушку, и найдут только по весне. Буду я у мамы как подснежник.
Вход для работников располагался чуть дальше парадного, и дорожку к нему, как обычно, никто не расчистил — Леонид не стал заморачиваться, прошёл через парадный, толкнув тяжёлые двери из светло-медового дерева. В детстве, когда их толкаешь, тебя переполняет ощущение, что ты входишь во дворец — и, частично, так оно и есть, было же здание музея раньше домом обнищавшего дворянина Б., в честь которого в городе даже названа улица. Этому Б. посвящена целая выставка в одном из маленьких залов: мебель, семейные портреты, сохранившиеся записи о том, как сильно Б. любил ходить с борзыми на зайца — ещё и в интерпретации художника. Карандашная зарисовка того, как свежуют зайца, отделяя белый мех от красного мокрого мяса, пугала некогда мальчика Лёню, и маленький зал он предпочитал обходить стороной — зато всем сердцем влюбился в картины, изображавшие бескрайний лес или красавиц былой эпохи, дал имена всем рыцарям и пещерным людям за толстым прозрачным стеклом. Потом была учёба в Москве, красный диплом, болезнь мамы, возращение домой — и долгие годы безуспешных чаяний, поисков, отвергнутых резюме. Учителя истории из Леонида не вышло, вытравил коллектив; академика — тем более, ведь денег на аспирантуру нужно ещё как-то заработать; а стать писателем — ещё одна детская мечта — светило разве что во сне, учитывая то, что за последние три года у него не родилось и строчки. Продавать цветастые музейные ручки — вот был предел его возможностей.
Низко опустив запорошенную снегом голову, Леонид трусцой пробежал мимо скучающего охранника, мимо гардеробщицы бабы Зины — та тут же цокнула на него языком и проскрипела что-то про грязюку, которую он нанёс на чистый пол, и про «понабирают обормотов». Встречаться с вредной старухой не любил никто — потому и пользовались работники в основном служебным входом, позволявшим обойти стрёкот этого счётчика Гейгера в платке. На ходу сбивая снег с сапог, Леонид стянул с задубевших ладоней перчатки, достал из кармана ключи, поднёс к замочной скважине двери с красивой ярко-красной надписью «СУВЕНИРЫ И ПОДАРКИ» ребристую бородку — и застыл. Дурное предчувствие давило на затылок, будто чей-то недобрый взгляд в спину.
«Да ну, фигня какая… С чего мне своего рабочего места бояться? С тупых совпадений и двух коллег-идиотов?»
Леонид успокаивал себя, одновременно прислушиваясь к темноте за дверью. Он не хотел сегодня на работу, сразу после Новогодних праздников — потому что события последней рабочей недели прошедшего года иначе как «больными» назвать было трудно.
За три дня до начала Новогодних выходных Леонида поставили в известность, что у него их, в общем-то, не будет: музей начинал работать уже с третьего числа, и сувенирный магазинчик — вместе с ним. Леонид промолчал, но сам сразу скис и до боли закусил губу — в сердце плескалась почти что детская обида. Да кому вообще придёт в голову тащиться в музей на третий, а то и четвёртый день Новогодней пьянки?!
— Да чёрт его знает, не ко мне вопросы. Сказали — значит, работаем. Не ты один пахать будешь, мы, архивариусы, тоже дофига деловые, — Камиль из архива, удивительно молодо выглядевший для своих сорока мужик с необычным именем и удивительным умением поспевать везде и сразу, пожал плечами и похлопал Леонида по плечу — тот передёрнулся, но попытался это скрыть. Прикосновений к себе он не любил, но и отношения с коллегами старался лишний раз не портить.
— В том году так же было, а посетителей не было вообще — так мы свет нигде не включали даже, сидели у себя в архиве пили. Ты к нам тоже заходи… Если по уставу можно. Я, честно, не упомню, эта твоя лавка у нас года три закрытая стояла… — Леонид уже почти не слушал болтливого коллегу, который пришёл, похоже, не только сообщить о распорядке рабочих дней в январе, но и перетереть за жизнь. — Будем, в общем, и на тебя рассчитывать. Ты только помоги ему, а то он там, под полом. Нехорошо.
Леонид тогда моргнул удивлённо и хотел переспросить, но Камиль уже побежал разносить «благую весть» по залам, и смысл его последней фразы остался совершенно неясен. Кому там Леонида подряжали помочь? Ремонтнику? Решив, что потом уточнит этот вопрос, Леонид вернулся к своей работе — протёр в очередной раз полку, пересчитал деньги в кассе, переложил ручки. Остаток дня прошёл спокойно, разве что как-то тягуче и неприятно — как часто бывает после дурных новостей.
За два дня до начала Новогодних выходных Леонид обнаружил, что пол в магазинчике весь изгажен — какими-то грязно-бурыми лоскутами, похожими на ошмётки грубой ткани. Оглядев себя множество раз, Леонид так и не понял, откуда с него могло столько всего налететь — с сапог кожа, кажется, не облезала, а тулуп, подходивший, по идее, по цвету, мог расщедриться разве что шерстью. Следуя правилам, Леонид вызвал уборщицу — добрую подругу бабы Зины, любившую погонять с ней в гардеробе чай. Чувствуя себя провинившимся шкетом, взрослый мужчина стоял, понурив голову, и выслушивал бубнёж о том, что совсем при нём лавка-то запаршивела — а от осознания того, что эта же проблема будет вскоре обсосана двумя склочными скучающими старухами, становилось совсем на душе мерзко. Леониду было стыдно ещё и за то, что он создал кому-то лишнюю работу — а кто, кроме него, если магазинчик он всегда за собой закрывает, унося ключи прямиком домой?
— Предшественник твой был ещё хуже, вообще наркоман малолетний, — ворчала женщина, оттирая с пола бурое пятно. — Однажды просто на работу не пришёл, так и не дописались до него! Ключи новые делать пришлось… А какой он свинарник после себя оставил, ты б видел, Лёнька… Помог бы ему, что ли. Он там, под полом.
— Простите, что вы сказали? — дёрнулся Леонид, не понимая, ослышался он или нет. Уборщица подняла на него раздражённый взгляд.
— Ключи он заныкал, я сказала! Так с ними и пропал, и пока мы отмыли тут всё, пока новую связку заказали…
— Нет, я про пол, — прервал Леонид пожилую женщину. — Вы сказали, он под полом? Ему надо помочь?
— Ты что городишь?! — уборщица даже отставила в сторону швабру, чтобы помахать на Леонида руками. — Ты бы слушал, сынок, что тебе говорят, а не придумывал!
Уже после ухода уборщицы, сидя в сызнова вымытом магазинчике, Леонид не мог перестать думать о своей странной слуховой галлюцинации. Уличить Камиля и уборщицу в общем пранке было трудно — одна была для этих дел старовата, второй, наверное, придумал бы что-нибудь попонятнее, чтобы в соцсетях залайкали. Ну что у нас там может быть под полом? Крысы, разве что…
И всё же, атмосфера в магазинчике поменялась. Леониду было неуютно, как-то даже жарко — обычно он был мерзляв, а сейчас, напротив, хотелось открыть окно, которого в маленьком помещении не было отродясь. В поисках пульта от кондиционера, которым он не пользовался с начала работы, Леонид залез в ящик, в котором лежали обычно бумаги для бухгалтерии — и там встретился взглядом с круглым, как пуговка, водянисто-голубым глазом, взиравшим на него прямо из стенки ящика.
На вой Леонида чудом не сбежался весь музей — хватило бабы Зины и охранника, которые хорошенько выговорили ему за шум. Из ящика вывалили все бумаги, скрепки, давно забытый степлер — никакого глаза там и близко не обнаружилось, ни голубого, ни карего, ни какого-либо другого. Леонид взял себя в руки удивительно быстро — перестроился с лепета про «там в ящике, оно, смотрит!» на «скорее всего, я увидел крысу». Теорию с крысой все поддержали — мелкие паразиты были давней проблемой музея, поедая архивные бумаги и распространяя в подвальных помещениях запах своих экскрементов и гниющих трупиков. Их ничто не брало — вот они и обнаглели в край, доползли уже и до музея.
«Это крыса на меня зыркнула, а мой крик её напугал… Убежала и сныкалась в угол…» — говорил себе Леонид, вытирая со лба липкий холодный пот. О том, что он не видел вокруг глаза самой крысы, или чего-либо ещё, кроме едва заметных красных подтёков там, где тот торчал из дерева, или что у крыс не бывает голубых глаз размером с человечьи, Леонид старался не думать. К концу дня он почти убедил себя, что видел именно крысу — мог, закрыв глаза, представить и лоснящуюся чёрную шкурку, и длинные тонкие усы, и цоканье крохотных коготков. Закрывал смену он под плотным одеялом из своих спасительных иллюзий — но тем тяжелее было, выключив свет, остаться на пару секунд в полной темноте. В одном из углов словно бы мелькнуло белым — на Леонида коротко посмотрели и тут же отвели взгляд. Это навряд ли была крыса, но в крыс хотелось верить больше, чем в своё сумасшествие.