Я так не играю

Как только изнурённые беспрестанными майскими взрослые удумают козырнуть своим актёрчиком — игра его началась. Выманив из детской компотами и продрав сквозь запашистые дебри котлето-водочных атмосфер, актёрчика водружают на возвышение и обкладывают режиссерским решением: «Читай!» Или: «Пой!» Тут уже не абы какой балаган, захотел — сыграл. Это всё. Угодил в репертуар. 

Актёрчик необъезженно протестует ногами. Мол, я так не играю. Дескать, не договаривались мы так. Но актёрские амбиции ничтожны. Против силищи режиссерской все актёрчиковы нехотелки — прошлогодние. И он, брык-брык, а всё же ввязывается. 

Из детства, оттолкнувшись от крыши гаража, прыгает в разнообразие ролей. Их много. Они охотно жрут актерский аппарат. Он радостно пылает: никогда не слышал у Машины Времени «Костер». Актёрчик, изначально, как мотылек. Лупит себя о стены квартиры, метит в электрическое тепло ламп и абажуров. Мается. Режиссер его не губит. Сам сгорит. 

Чтобы окрепнуть, актёрчик лезет в бездарщину мыльных опер. Одиннадцать сезонов сериала «В школе». Несколько тысяч серий и всё одно да потому. Между сезонами, характерные роли в летних блокбастерах: «Лагерь» , «Первая любовь», «Первый поцелуй». И прочее первое. Эпизодическое безобразие, которое сыграет любой дурак. И вновь актёрчик заводит пластиночку — не играю я так. Сил моих нет от тягомотины этой однообразной. Но тащит. Актёр потому что. 

И избито, и перепето про «весь мир — театр». А перекурили уже, обсудили про «люди в нем — актеры». А все всё знают—перезнают. Да только толку... 

«В школе» обрастает интригами, сюжетным разнообразием. Всё чаще вводят новых персонажей. Всё больше динамики и резче диалоги. Всё насыщеннее психологические подтексты и внутренние монологи о поиске себя. Сериалишко набирает. Актёрчики входят во вкус. Зрителя нет. 

В захудалом музыкально-драматическом театрике трагедии имени балета нет конца ремонту. Реставрируют под грандиозный. Всякий раз, с психу, сравнивают с землёй и начинают отстраивать заново. А в репертуаре актёрчика роль Вроде Дружба и роль Вроде Любовь. С партнёрами сыгран, друг друга чувствуют, а играют, всё равно, как попало. Текст путают, отсебятину несут, мизансцены забывают и всё к зрителю затылком. Зрителя нет. 

Если спектакль не собьётся с ритма, «вроде» уберут и станут играть просто в Дружбу и Любовь. Но не так-то это просто. С начала времён играют эти роли актёрчики. И не один не знает, как правильно. Без зерна роль. На голом мастерстве. Буксуя на избитом тексте, казалось, вызубренном до нервных тиков. Но стоит только выпасть из кулиски в зеркало сцены и будто голый. Будто не дадено было актёрчику ни текста, ни задач. Остаётся выкатывать большие глаза и мычать, рассекречивая свои трояки по сценической речи. Уповать на изворотливость импровизации. 

И сверхзадача ещё такая неоднозначная — жить. Всё понятно, а играть-то про что? Вот и бьётся актёрчик слепым котёнком в темноту зала, боясь шагу ступить от софита. Хочет крикнуть: «не играю так! С антрактом давайте!» Но не выходит крика. Даёт петуха и конфузится. 

«В школе» дают заключительный сезон, снимают фильм о фильме, жадно отмечают закрытие проекта, щеголяя в костюмах и вечерних платьях, разбирают наградные бумажки и отчаливают от шоураннера к разным режиссерам. Кто-то идет дальше по мылу: «В институте», «В армии», «При заводе», «По уши в ипотеке». Продолжают играть в Дружбу, Любовь, Нежность, Надёжность, Ненадёжность, Прощение, Прощание, Проживание. Кто-то идёт в авторское: «В тюрьме», «В розыске», «В нищете», «В поиске», «В запое». Кого-то манит артхаус: «Нюхать», «Курить», «Колоть», «Торчать», «Триповать», «Триггерить», «Тупить», «Тупеть», «Топить», «Топиться». Ролей вновь много. Найдется опять для всякого. С любой степенью дарования. Вариабельность выбора так привлекательна для свободолюбивого актёрчика. А он настолько свободолюбив, что гуляющая сама по себе кошка, получает от него пенделя. Брысь! Под ногами! 

Начинает поступать масса предложений — сыграть в Косяки. Сверхзадача: «въезжать в пня». Играющий в Косяки должен мастерски владеть приемами Вранья, Мошенничества, Подлости, Предательства, Двуличия. Он обязан без дублёра выполнять прыжок в долговую яму и уметь, по головам, из нее выбираться. Каждый актёрчик рассматривает подобные роли. Ремесленники, крестясь, отказываются. Отчаянные, очертя голову, рвут внутрь перевоплощения. Чтобы было страшно. Чтобы было щёкотно. Тот, кто не надрывается и вывозит подобные актерские задачи, человеком уже не становится никогда. Увы. Такая игра. Но переиграть такого актёрчика становится невозможно — закалка. Обнаженный нерв. Такие уже не кричат — не играю, не буду. Такие сожрали себя изнутри собственной болью и лишь стекленеют взором, вспоминая себя прежних. До роли. 

Последняя роль — про Смерть. Ответственная. Актёрчик крадется к ней всю карьеру. Сначала, когда он совсем неопытен, он о ней мечтает. Носит почернее, слушает побеспросветнее, старших коллег ставит во внимание пожиже. Зовёт роль всем своим существом. Иной добивается-таки жесткого режиссера Случая, режиссера Отчаяния, режиссера Стихии, праздного до безмозглости режиссера Максимализма и мрачных постановщиков Голода и Войны. Угробляется в роли про смерть и исчезает с экранов и афиш. Исчезает, не сыграв Дружбы, Любви, ощущений Счастья. Исчезает, не научившись играть. Жалобно мамкнув, изумленно ойкнув, стиснувши зубы — рыкнув. Оставив зрителю только звук удара ладони по утренней газете: 
— О... вот так. Помер! А-то я вижу — не видно стало. 

Более успешные наблюдают, как играют про Смерть другие. Великое множество других — от кумиров до родных, от внезапных до отмучавшихся. Всматриваются, как бывает. Чтобы понять, как не нужно. 

В роли про Смерть не пасануть. Не заблажить — не играю, всё не так, сызнова подавайте мне, с крайней реплики. Взялся — тяни до занавеса. Да так, чтобы примолкло в зрительных креслах до полуобморочного, а потом взорвалось слезой, грохотом аплодисментов и вырвало фонтаном мертвых цветов. Засыпало прощальной овацией. Ушел, как жил. Не наигрался, не отыгрался, а закончил игру. 

Но актёрчик едва оттолкнулся от крыши гаража. Из детства, в разнообразие ролей. Только что. Началось ещё. Долго ещё. Не перестал ещё хрипеть дужкой своих качелей замок на гараже, а дядя Толя не выматерился с балкона сполна. Настолько, чтобы ему полегчало.

<2019>