Двое в небе

Глава 15

Среди недели, душным вечером десятого числа месяца июня исчадие советского общепита — пирожковая на Варварке — неожиданно заполнилась до отказа пестрой писательской толпой. Пахло одеколоном «Сирень» и вежеталем, прогорклым подсолнечным маслом, прокисшими щами и сговором. Борзописцы-конъюнктурщики, поэты-почвенники, сатирики с фельетонщиками и прочая литературная тля, сдвинув столы, сгрудились вокруг упитанного седого мужчины в женском берете и пиджаке без единой пуговицы.

— Многие здесь присутствующие считают, что литературных критиков лучше всего вешать на цветущих каштанах. Во-первых, это красиво. Во-вторых — символично, — так начал он свою тихую вступительную речь. — Но символизм в наших с вами реалиях на хлеб не намажешь. Мы, интеллигенты умственного труда, нуждаемся не только в духовной пище. Стяжать хлеб насущный с каждым днем все трудней и трудней из-за наскоков возомнивших о себе критиканов и ихних приспешников — редакторов. Для борьбы с варварскими племенами недобелинских и полугерценов нам требуются силы. А сила, как известно, в энергии. Эту энергию нам приходится добывать из белков, жиров и углеводов, ибо ничто человеческое нам не чуждо.

Седовласый поднял двумя пальцами пирожок с горохом на манер фужера с шампанским и жеманно надкусил.

— Братья по перу! — смакуя каждую горохово-мучную калорию, продолжил он. — Авторитетный птицеводческий журнал «Советская курица», а также менее авторитетный вестник птицеводства «Петух» сообщают, что яйца птиц в ближайшее время подорожают. И это в то время, товарищи, когда каждому писателю необходим один грамм белка на каждый пишущий килограмм в сутки! Для начала считаю необходимым поставить вопрос о поднятии постраничной выплаты гонораров, пособий и авансов. А также потребовать усиления пайков для ветеранов и инвалидов литературного фронта! Долой редакторский произвол! Двугривенный за страницу моей социал-мистической повести «Вурдалак из Бобруйска на поруках» — это грабеж! Товарищи, на ваших глазах грабят писателя. А именно — меня! Мирослава Мухина! И в ус не дуют...— с горькой усмешкой дожевал он пирожок и передал слово:

— Квач, расскажите людям свою поучительную историю.

Писатель Евгений Квач с круглым животом и перманентно выпученными, навсегда удивленными глазами взволнованно заколыхался:

— Грабят! Товарищи, еще как грабят! Обдирают, как липку. Детский журнал «Былинка» отсудил у меня все имущество за несдачу в срок поэмы про поездку Козы-дерезы в пионер-лагерь «Зубренок». Буквально пустили по миру. Все, все, что нажито... А если строчка не идет? Или прозрачности нет?.. Там коза еще эта блудливая... — всхлипнул Квач, и глобусное пузо его подпрыгнуло, — по сюжету отказалась выполнять нормативы ГТО и съела собранную пионерами макулатуру... Ну и все: поэму обозвали приспособленческой халтурой и не приняли. «Мы вас, — говорят, — за это продернем». И продернули... Переделать я не успел, и вот, полюбуйтесь, потерял все благосостояние и три килограмма живого веса в придачу. Мне теперь кушать нечего! — глаза его еще больше выкатились из орбит и увлажнились.

Рыжеволосая и луноликая Нина-Луиза Цудинович-Корытова протянула ему темный, изжаренный в машинном масле пряженец с сайрой:

— Возьмите, Евгений, сама пекла. Он очень питательный, я его даже целиком съесть не смогла. А сама всю жизнь на диете, всю жизнь... — вздохнула она, и ее померанцевые губы сложились в крупную куриную гузку. Цудинович-Корытова специализировалась на эпигонстве. Эта рыжая крыса, забравшаяся в литературный амбар, не брезговала ничем. Она крала даже у Агнии Барто, а будучи уличенной, устраивала бранчливые склоки с элементами театрального хабальства и портового лексикона.

«Вы ко мне придираетесь. Такого еще не было ни у кого! — разорялась Нина-Луиза, распекаемая очередным редактором. — “Наша Галя громко плачет, уронила в речку гачи”, — это остросоциальная поэзия. Галина — заметьте, не какая-нибудь мелкособственническая Татьяна — это прачка, которая потеряла в реке генеральские штаны. Ее, быть может, ждет расстрел и виселица. Поэтому она плачет и страдает. А вы, близорукое создание, не в состоянии этого углядеть!»

«Вы в своем уме?! — шипел, покрываясь пятнами, редактор. — Гачи какого генерала она потеряла?»

«Знамо какого — белогвардейского. Колчака там, или этого, как его... Врунгеля», — Нина-Луиза слыла дамой патетической, но не слишком образованной.

«А откуда нам это “знамо”?!» — шалея, тряс редактор ворохом исчерканных листов папиросной бумаги.

«Недосказанность — лучшее оружие писателя! Вам пора бы уже это знать, мещанская вы отрыжка!» — отвечала Цудинович-Корытова и уносилась, выхватив рукопись и громко хлопнув дверью...

Сатирическое крыло на сходке в пирожковой было представлено двумя авторами-младофизиками, отчисленными за неуспеваемость, с псевдонимами Додекаэдр и Циркуль. Они паразитировали на каламбурах уровня «Распался кружок любителей радиации» или «Первую лаборантку Кюри никто не знал, да она особо и не светилась». К тому же, Дода и Циркуль вовсю эксплуатировали юмористические фамилии вроде Дундукский, Одутловатов и Вислоушкина, успели набить оскомину этим приемом и теперь также горячо выступили за то, чтобы укрепить материальную базу.

Их последний фельетон критики и редакторы приняли с прохладцей, что в денежном эквиваленте составило что-то около нуля рублей и сорока копеек, которые им ссудил подвыпивший сторож редакции. В их почти гениальном, как они утверждали, опусе группа гномов-подпольщиков проникает в логово дуче Муссолини, и пока тот спит, играет на расческах и бычьих пузырях, распевая песни «Широка страна моя родная» и «Марш веселых ребят» на протяжении месяца. Отчего Муссолини на уровне подсознания отказывается от фашистской идеологии и становится балетным критиком.

— Товарищи, в стране план по патефонам не выполнен. А Юрию Олеше в «Аргусе» вчера вручили новенький проигрыватель «Молот». Вятский, с гравировкой... — заявил вдруг бывший мистик и обличитель сионистских заговоров, а теперь служащий газеты «Пионерская правда» Иоанн Зозуля. Иоанн бескорыстно любил врать. Он врал исключительно из любви к процессу и часто во вред себе распространял слухи, будто в его квартире прописана ведьма или в московском цирке ученый ослик спел «Боже царя храни», за что талантливое животное с монархическими замашками сослали возить воду в тундру. В то же время Зозуля написал серьезное исследование «В когтях у евреев», и чуть было не уехал вслед за осликом. В статье он утверждал, что дефицит свиной тушенки связан с происками богоизбранной нации, которая и сметает ее с полок, чтобы тайно лопать в Шаббат.

Собравшиеся, зная склонность Иоанна к неуемной хлестаковщине, почему-то поверили и завистливо заохали. Зозуля продолжил:

— За какие такие заслуги этот в меру бездарный провинциал из Одессы получает патефоны, а мы, коренные москвичи, шиш с подсолнечным маслицем?

— Да! Доколе? — автор бытового романа про многодетную семью «Не успели моргнуть» Гавриил Мигунов, лысоватый худощавый мужчина с фельдфебельскими усами и в пиджаке на три размера больше, поставил вопрос ребром:

— Доколе мы будем это терпеть? Сограждане, надо принимать меры. У меня двенадцать ртов по лавкам, не считая чумной собаки и тещи, а критик Бабаян уже второй месяц издевается над моей книгой. Это махровая шулятиковщина, говорит, и ползучее эротоманство. Плотские утехи — это не для советского человека, пишет товарищ Бабаян. — В подтверждение своих слов Мигунов затряс мятой портянкой «Литературной газеты». — Но откуда тогда браться детям, сограждане дорогие? С этим пора кончать. Предлагаю пойти сейчас же на место их сборища и сделать Бабаяну внушение.

— Каким образом?

— Вручную и больно!

— Верно! Правильно! Даешь внушение! — раздались радостные возгласы. Мухин поднял руку, призывая к тишине.

— Товарищи, румяный критик и пугливый редактор стоят на пути к нашему благоденствию. Надо пощупать писательским кулаком их лицевые ягодицы! Но делать это необходимо нежно, не привлекая внимания милицейских патрулей.

— Какие будут предложения?

— Они сегодня на «Крыше» собираются. У Бабаяна день рождения. Пойдемте все туда.

— Может, остограммимся для куражу?

— Это мысль!

— Нет, это идея!

— Пивная-американка еще открыта. Тут недалеко.

— За мной, гугеноты!

***

Афродита проснулась в скверном расположении духа. Она лежала и смотрела в потолок. Вошла бабушка и положила на стол письмо с приятным известием. Полутолстый журнал «Пролетарская литература» приглашал обсудить публикацию нескольких ее стихов.

После завтрака настроение немного улучшилось. Афродита вышла на улицу и рассеянно огляделась по сторонам. «Обыкновенный мир. Утро и утро, что с него взять?» — она чуть заметно пожала плечами, глядя, как на скамейке какой-то глухонемой оборванец наипошлейшим и фальшивым образом «жарит» «Барыню» на гармошке. Мимо прошел пижон с пустым галалитовым мундштуком в зубах и с бантом на шее а-ля Козьма Прутков. В горчичного цвета рубахе с пристяжным воротничком служащий Музтреста тащил в обнимку турецкий тулумбас и постукивал в него кулаком. Чистопрудный, как обычно, был богат на ярких персонажей. Но бескрайнее тундровое уныние не покидало Афродиту. Она дошла до остановки, и на перекрестке толстозадый лихач слегка задел ее своей лакированной колымагой на шинах-дутиках.

«Ничего, — раздраженно думала она, потирая ушибленное плечо, — вот построят метро, и пойдешь ты работать сторожем на конюшню, мамонт гужевый».

Приехавший трамвай был настолько полон, что расхожие сравнения, вроде «набито, как сельдей в бочке» или «иголку негде воткнуть», никак не отражали действительности. Спрессованные до состояния подсолнечного жмыха пассажиры превратились в серый и злобный монолит. Никто не хотел поступиться и сантиметром пространства даже для такой очаровательной трудящейся, как Афродита. Она кое-как втиснулась, радуясь, что надела платье без пуговиц, от которых в такой давке не осталось бы даже ниток, повисла на подножке и сумела передать никелированный гривенник вагоновожатой.

— Как персик бархатный с улыбкой земляники... — напевал он себе под нос.

***

Как говаривал товарищ Луначарский, самым значительным элементом цирка является демонстрация физической силы и ловкости, красоты человеческого организма. Ударник физической культуры Гриша Желябов третий год демонстрировал свой организм и его красоту в цирке на Цветном бульваре, чем снискал немалую славу.

Когда-то Гриша занимался рытьем котлованов и однажды стал победителем соревнований между строителями, метнув лом на двадцать метров и восемь сантиметров. После чего начал регулярно выигрывать строительные олимпиады, проводимые «Метростроем». Бег с мешком цемента на дистанции 100 и 400 метров он осилил шутя и жонглируя пыльным инвентарем. Также легко взял первенство в жиме паровозной пары колес от груди, оставив далеко позади конкурентов-смежников из СМУ № 2. Затем просто деклассировал своих соперников, оттащив на канате бытовку в недосягаемую сторожем даль. Канат при этом он держал в зубах.

Осознав исходящую от Гриши опасность, заключающуюся в столь стремительном перемещении им стройматериалов, инвентаря и подсобных помещений за пределы стройки, руководство «Метростроя» поспешило избавиться от силача и направило работать в цирк.

Там он торжественно гнул пятаки и подковы, завязывал на бантик кочергу, а также жонглировал тяжелыми предметами вроде гирь, раскаленных манжетных утюгов и неудобных мясорубок. Коронным номером было поднятие живой тяжести. Под барабанную дробь Гриша выходил в чалме и цветастом архалуке, под которым был обтягивающий костюм в красную полоску, и расхаживал под аплодисменты с расставленными руками. После чего, сбросив кафтан, поднимал небольшого слоненка и бегал с ним по арене. Чем несказанно радовал бывавшего на представлениях директора зоопарка. «Он же так может весь зоопарк вынести», — думал тот и радовался, что Гриша работает только в цирке.

Довольными оставались все, включая слоненка. Он перебирал в воздухе толстыми ногами, вертел во все стороны хоботом и хохотал. Во всяком случае, звуки, которые он издавал вкупе со встроенной природой улыбкой, зритель принимал за слоновий смех и тоже смеялся.

Силачом Гриша хотел стать с юности. Десять лет назад они с отцом перевозили вещи на своем битюге с Малой Бронной на Чистые Пруды. К ним в телегу напросилась девочка лет пятнадцати. Она была с бабушкой, которая позволила ей взобраться поверх поклажи, а сама поехала на извозчике. Девочка смеялась от всего и болтала без умолку с отцом. Ей все было ужасно интересно: сколько ест конь, как его зовут, где он живет и снятся ли лошадям сны. А Гриша сидел рядом на жерди и боялся повернуться — таких тоненьких и красивых, будто фигурка танцовщицы из магазина «Дом фарфора», он не видел никогда. Во время выгрузки Гриша украдкой засмотрелся на нее, не заметил порожек и выронил коробку с книгами.

— Вы такой слабенький и неуклюжий, — рассмеялась девочка, схватила выпавшую книгу «Этель Кинг, женщина сыщик» и исчезла в подъезде.

Гриша отчаянно затосковал. Он дни напролет бесполезно слонялся возле дома на Чистых Прудах, а когда однажды девочка вышла, то совсем не заметила юношу из рабочего квартала, во все глаза смотрящего на нее. В тот же день навязчивая идея — стать сильным и ловким — захватила его целиком, от кудрявой и жесткой шевелюры до чумазых пяток.

Он явился в гимнастический зал и провозгласил, что намерен там поселиться насовсем. После первых же занятий тренер понял, что у мальчонки есть способности, которые при должном подходе можно развить, и взялся растить будущего чемпиона. Совмещая рытье котлованов с тяжелой атлетикой, Гриша крепчал, покрывался мускулатурой и показывал фантастические результаты.

Июньским вечером, а именно в среду, когда отгремели цирковые фанфары, и артисты разбрелись по домам, знаменитый силач Григорий Желябов сидел в своей гримерке настолько вымотанный, что на переодевание не было сил. Он уставился в зеркало, в котором отражалась большая голова с кудрявой копной волос, смазанных бриолином и блестками. Мощная шея со вздувшимися шнурами вен переходила в покатые плечи. Под крупным носом были завиты тонкие усы а-ля велосипедный руль, точно такие, как у нарисованных на старых афишах силачей в терракотовых камзолах.

Григорий сидел, размышляя о том, что слоненок Кхосик растет не по дням, а по часам, и вскоре отрывать его от земли станет опасно для жизни. А слониха Венди, если и разродится, то только года через два. Опять же, при отсутствии в цирке слона мужского пола перспективы обзавестись слоненком полегче казались и вовсе туманными. А достать породистого индийского осеменителя в условиях острого дефицита слонов — задача не из легких...

Вывод был один: до зарезу нужен новый номер. А он, как на зло, не вытанцовывался.

С этими невеселыми думами Гриша вышел из здания цирка и в рабочем костюме побрел по Цветному бульвару. Навстречу, как пишут в слезоточивых женских романах, текла хладнодушная людская река. Из реки то и дело выныривало какое-нибудь докучливое мурло и спрашивало:

— Это же вы?! Который со слоном?

— Нет, это не я, — грубо отвечал Гриша и шествовал дальше.

— Нет, это вы! — торжествовало ему вслед мурло и делало круг почета на безопасном расстоянии.

«Номер должен быть зрелищным, новым и актуальным», — вспомнились ему слова директора. Возле витрины газетного киоска Гриша остановился посмотреть, что вообще в мире делается. Он купил последний выпуск «Физической культуры», полистал при свете ларечного фонаря и на последнем развороте обнаружил заметку: «В Московском зоопарке слониха родила потомка».

Гриша заволновался. Первой мыслью было — выкрасть потомка. Но бежать по ночной Москве с ревущим слоном на закорках — чревато. Нужен транспорт... А грузовым автомобилем ведал в цирке только Миша Дятлов — рвач, трепло и каналья. С таким подельником имелись все шансы угодить в исправдом. Он прямо-таки увидел себя на первых полосах под заголовком: «Тайное похищение слоненка со взломом».

«Думай, Гриша, думай», — подстегивал он себя, расхаживая взад-вперед по тротуару, и вдруг увидел ее — ту самую девочку с Чистых Прудов.

Она быстро и легко шла прямо на него. Он узнал ее сразу, хотя черты лица изменились. Смешливая тоненькая девочка с книжкой выросла, чуть огрубела, но стала необыкновенно женственной. Темные кудри подрагивали в такт частых шагов. Голубое платье, подлетая, открывало загорелые круглые колени.

Гриша замер, как тогда, десять лет назад на телеге, и его внезапно опустевшую черепную лоханку посетила только одна мысль (да простит читатель нам эту маленькую шалость пера):

«А что, если она так же умна, как красивы ее голые груди? Тогда я погиб».

(Эта одинокая мысль пришла к Грише в более грубой форме, но приводить ее здесь в столь нелитературном виде мы считаем излишним).

Пока мальчик Гриша замирал и раздумывал, Григорий Желябов, избалованный женским вниманием жуир, любимец публики и силач, шагнул вперед:

— Здрасьте, барышня!

— Здравствуйте, — барышня от неожиданности отшатнулась, увидев перед собой весьма странного здоровяка в долгополом кафтане и с закрученными кольцами усов.

— Вы меня, конечно, не помните.

— Не помню.

— Мы с батюшкой моим когда-то вещи вам перевозили. Вы меня тогда за заморыша приняли.

— Нет, к сожалению.

— А так, — Гриша повернулся в профиль. — Вспомнили михрютку? Битюг у нас еще был. Дублоном звали.

— Точно! — улыбнулась Афродита. — Дублона помню, огромный такой и добрый. Великан.

— Ну вот и свиделись... — развел ручищами Гриша.

— Да... Ну, до свидания.

— Погодите.

— Что вам угодно? Я опаздываю.

— Хотел узнать, как вас зовут.

— Афродита.

— Как? Афродита? Не слышал такого.

— Теперь слышали. Позвольте я пройду.

— А позвольте вам не позволить.

— Это в честь чего?

— Желаю провожать. Время вечернее, — Гриша галантно, как он думал, выпятил грудь и подставил локоть, приглашая даму пойти с ним под ручку.

— Это исключено. У меня уже есть тот, кто меня провожает. И встречает, между прочим. И если он вас со мной встретит, вам будет худо.

— Худо, худо, — с притворным испугом прогнусил Гриша и захохотал басом, запрокинув голову. Афродита быстро обошла его и устремилась вперед по бульвару.

Григорий Желябов от отказов за последние три года успел отвыкнуть. Он пошел за Афродитой следом. Поначалу держался на расстоянии. Но когда Афродита поднялась по ступенькам «Тучереза» к лифту, быстро прошел за ней и встал рядом, как ни в чем не бывало, перегородив все пути к отступлению.

— Мне тоже в «Крышу», — пояснил он не на шутку испугавшейся Афродите.

Лифт пришел, они шагнули в тесную зарешеченную кабинку и поехали.