А тебе ещё досталось ждать

Часть 2

Иван курил, слушая ночь, Катя молчала, собираясь с духом. «Что я ему скажу? Тоже советчица выискалась! Без меня с женой не разберётся?» 

— Вань, найди мне кого-нибудь, — она выпалила совсем не то, что собиралась и явно не то, что ждал брать, снова закашлявшийся.

— Кого тебе найти?

— Не понял что ли? Мне ведь так, чтоб ребёночек был, без женитьбы.

— Понял. Не дурак, — хорошо, что темно, а то от таких разговоров со стыда сгоришь. — Только где я тебе найду? Объявление на доске повешу?

— Себе же находишь, — Катерина сжала кулаки для храбрости, ногти остро впились в мякоть ладони.

— Знаешь, что? — брат вспылил. 

— Знаю, Вань, знаю. На чужой роток не накинешь платок. Я не осуждаю, семья твоя, решать тебе. Прошу только, помоги. Зарплата у меня хорошая, здоровье есть, я подниму, ты только найди мне кого. 

Низко над горизонтом висел месяц, качал осуждающе рогатой головой: что на земле творится, стыдоба! 

— Пойду я, Кать, поздно. 

— Иди.

— Я тебе ничего не обещал! 

—Колю поторопи, ещё посуду мыть.

В комнате бормотал телевизор, Катя плакала, а ветер ласково целовал холодными губами мокрые щёки: «Всё наладится!»

— Ничего уже не наладится! Тридцать восемь! Точка! 

Она вернулась в дом, зажгла электричество. Брат затащил бочку и убежал — дома ждут. 

На столе громоздились тарелки и улыбался с фотографии Гагарин. Тяжёлое опустошение плескалось внутри, как грязная вода. Машинально убирала, мыла, расчёсывалась, а слёзы текли и текли.

За окном мелькнула и исчезла тень человека, Катерина не успела испугаться, а потом махнула рукой: кому она нужна?

Легла уже поздно, почти в одиннадцать, думала, не заснёт, но провалилась, как в омут, в картины минувшего дня: розовый рассвет, розовый Никитка Маслов, стальной прокатный стан, стальной человек, цветной телевизор. 

Проснулась она мгновенно, села в кровати, как и не спала:

— Кто здесь? 

Тяжелые шаги, высокий силуэт отливает серебром у распахнутого окна:

— Ждала меня, красавица? 

Лица мужчины не было видно, но улыбка чувствовалась в голосе знакомая до боли. Катерина ответила сердцем:

— Всю жизнь. 

Твёрдое горячее тело едва уместилось рядом в кровати, от поцелуев кружилась голова и перед глазами плыл цветной дурман. Жадные руки ласкали, гладили, скользили там, где она сама стеснялась себя трогать. 

— Не бойся, — распахнутые близко-близко глаза смеялись, а дыхание обдавало жаром. 

«Не боюсь», — хотела сказать, но не смогла, уплывая куда-то, наверное, на небо. 

Солнце светило неистово, облизывая щёки жёлтым языком. Катерина зажмурилась, закрыла глаза рукой:

— Куда ночь, туда и сон! — вспоминать такое было стыдно. 

Тёплые квадраты вольготно разлеглись на голой груди. Она охнула, вцепилась зубами в руку: скомканная рубашка валялась в ногах. Не сон! 

День пролетел в тумане воспоминаний: было? Не было? Кто он? 

Девчонки с удивлением разглядывали, как Катерина роняет детали, как безвольно смотрит в пустоту, забыв включить станок. 

— Катя, пойдёшь с нами в актовый зал? — Аллочка вынырнула из-под локтя.

— А что там?

— Не что, а кто. Робот! Пошли! Вчера намотчицы ходили, он такие шутки отмачивал, обхохочешься!

Катерина дала себя увлечь. Ей было безразлично, куда идти, что делать, подробности ночи всплывали перед глазами, обдавая то стыдом, то радостью. 

— Привет, красавицы! — она вздрогнула и уставилась во все глаза на Атланта. 

Те же слова! Те же интонации! 

— Здравствуй, Юра, — Аллочка, как самая смелая, пожала стальную руку. — Какой ты сильный! 

Катерина подошла почти вплотную, провела пальцами по груди:

— Холодный.

— Так никто не греет, — и подмигнул.

Девушки засмеялись. На плечах робота — рубиновые звёзды-погоны сияли и переливались.

— А почему всего одна? — спросил кто-то.

— Одна, зато какая! — Атлант вытянулся. 

— Юра, а ты кино смотришь? 

— Смотрю!

— И какое? 

— Про любовь, конечно! «Три тополя на Плющихе» очень нравится.

Катерина вышла, не оглядываясь. «Не может быть», — удостоверилась она и до вечера едва дотянула, измучившись ожиданием. Электронное табло мигало насмешливо-зелёным, но цифры прилипли намертво. Наконец, прозвенел сигнал — рабочий день окончен. 

На проходной столкнулись с Валей, поздоровались, пошли рядом, но разговор не клеился — невестка держалась отстранённо, не роднилась, Катя тоже. 

— Как Светочка? — племянницу она любила. — Приходите в гости, телевизор посмотрим!

— Сегодня готовить надо, на выходных стирать, Иван робу принесёт, на целый день. Светка спрашивала, когда можно к тёте с ночёвкой.

Катя даже испугалась:

— Я в субботу буду окна мыть. 

Валя отвернулась. Вот и поговорили. Разошлись недовольные друг другом. Катя почувствовала обиду, но что ей теперь, не жить? А если гость? 

Оглушительно надрывались соловьи. Луна выбелила свежевымытый пол. Охнули половицы — пришёл. 

— Ждала? 

— Ждала, — она обняла за шею, пытаясь надышаться новым и уже родным запахом. 

Руки сжали почти больно, как стальные обручи, Катерина охнула и подалась вперёд. Она плавилась кусочком сливочного масла на раскалённой сковороде, внутри всё сжалось запульсировало и взорвалось.

— Какая у тебя грудь, — пальцы ласкали податливую плоть, слишком тёмные на молочно-белой коже.

— Большая?

— Красивая, — язык заскользил, оставляя влажный след, заставляя выгибаться дугой.

— Я потная, солёная!

— Бабий пот, как мёд, — останавливаться он не стал. 

Неделю Катерина жила не свою жизнь, наблюдая со стороны как почти пожилая уже женщина мечется, горит последним жаром. Она молчала невпопад и смеялась, где не смешно.

— Катерина, ты, часом, не заболела? — брат Николай подсел в столовой.

Ложка выпала из рук, пришлось нагибаться и искать.

— Щёки красные, глаза лихорадочные. Отлежаться тебе три дня, как в армии? И витамина цэ побольше: сальце, яйце и маслице.

Смех получился слишком высоким, неестественным, брат нахмурился, посмотрел пристально:

— Случилось что?

— Всё хорошо, Коль. 

И всё действительно было хорошо каждую ночь.

— Кто ты? — спрашивала она.

— А чья карточка на столе?

— Гагарина.

— Я Гагарин.

— Смеёшься надо мной? 

Поцелуй прерывал допрос, но, отдышавшись, она спрашивала снова и снова:

— А почему раньше не пришёл?

— Я летал.

— Где?

— От звезды к звезде.

— И как там? 

— Красиво, но одиноко, там не было тебя.

— А бога видел?

— Зачем мне бог, если есть ты? 

Среда. Четверг. Пятница. Суббота. Воскресенье. Понедельник. Как будто кто-то отщёлкивал дни на счётах, точнее, ночи, проведённые вместе.

— Почему не приходишь днём?

— Нельзя, я тебе не нравлюсь.

— Ты мне нравишься! 

— Увидишь меня и спрячешься, как в том фильме.

— В каком? 

— Там героиня на тебя похожа, такая же красивая, «Три тополя на Плющихе».

— Где я, и где она?

— Ты со мной, — и снова жар поцелуев, руки, губы, скользящие по коже. 

Во вторник Катерина проспала, подскочила за двадцать минут до начала смены, помчалась на проходную, влетев вместе со вторым звонком. 

— Вылечили! — Аллочка подбежала, почти повисла на шее, но Катерина отступила.

— Ты о чём?

— Юру вылечили. Сегодня в обед торжественный митинг, уезжают они. Пойдёшь? 

— Пойду, куда деваться, — интерес растаял давно, но не скажешь же. 

Актовый зал набился битком, хорошо, что братья оставили место.

— Здравствуйте, товарищи! — сегодня выступление начал Кривошеин. 

Рядом протокольно улыбались Василенко, какое-то начальство из администрации, дружелюбной глыбой поблёскивал Атлант.

— Смотри, — шепнул Иван, — кто-то у него звезду увёл. На память, наверное. 

Рубиновая искра горела только на правом плече, левое опустело. 

— Ну, народ! Находчивый! — и рассмеялись оба. 

Долго награждали причастных, зачитывали по бумажке одинаковые речи. Глаза слипались — бессонные ночи давали о себе знать.

— Катерина, ты что? — она задремала на братнином плече. — Точно заболела!

— Сплю плохо, Коль.

— Телевизор ночами смотришь? — съязвила Валя.

— Да. А что мне ещё делать? — ответ дался спокойно. — Ни мужа, ни детей.

— Я бы тоже посмотрела, — невестка не успокаивалась.

Вокруг зашикали. Слово взял Атлант:

— Спасибо, дорогие товарищи! Я навсегда запомню ваш город, вашу помощь, прекрасных людей и красивых девушек!

— Приезжай к нам ещё Юра, женим! — какой-то балагур вмешался в официальную речь, послышались смешки.

— Как только, так сразу! — робот взмахнул рукой. — А сейчас — поехали! 

Овации стали ответом на такой знакомый жест. 

— Может, отпустят пораньше? Всё равно у них банкет, — размечтался Иван.

— У них банкет, а у тебя — пятилетка в три года, — хмыкнул Николай. — Что-то я техника Колю не видел на сцене.

— Его не зовут, рожей не вышел, точнее, ногой, которую Атлик раздавил, — Иван сплюнул.

— Откуда знаешь? 

— Сам и сказал, в литейке столкнулись. Мол, учил робота ходить, тот ошибся и раздробил ступню. А вот и он!

Протасюк стоял в стороне, по лицу бродила кривая ухмылочка. Он картинно махал кепкой, но не шёл.

— Идите, — Иван приостановился. — Я догоню.

— Вань, ты чего? — Валя крепко ухватила мужнин локоть, но тот лишь повёл плечом, она едва не упала.

— Покурю с товарищем. Иди! 

— Хорошо, что уезжает. Неприятный он какой-то. О чём им разговаривать? — невольно Катя оглянулась, успев заметить бумажник в руках Ивана. — Неужели этот взаймы брал? На выпивку, наверное!

Иван догнал уже на территории — дальше каждому в свой цех.

Дома Катерина замерла на пороге, ноги отказали, она привалилась к косяку: на столе перед фотографией Гагарина одиноко мерцала рубиновая звёздочка.

А через девять месяцев Катю забирали из роддома. Николай только получил новенький запорожец, положенный инвалиду первой группы, сиял и гордился, баюкая крошечный коричневый свёрток с розовой лентой — племянницу. 

— Как назовёшь? — он отогнул кружево, рассматривая вздёрнутый носик и кольца волосиков, — Рыжая! В Мишиных! 

— Майа Юрьевна, — улыбнулась Катерина. — Моя Маечка.

— Садись скорее, — Клавдя, тоже беременная, перекрикивала злую февральскую метель. — Грудь застудишь! 

— А где все? 

— Иван с семьёй у тебя дома, стол накрыли, ждут. Поехали!