И пала тень

Если Силя смотрел на двор из окна училищной башни, то внизу всё казалось бутафорским, как декорация в театре. 

Если же он забирался на самый верх смотровой, где у дядьки Весемира далесмотры с зерцалами хранились, то видно было: внизу словно исполин поигрался, только частокол оструганных брёвен не давал рассыпаться куче берестяных потешек да мотанок с погремушками.

Силя пялился в книгу, но взгляд то и дело соскальзывал с шершавых страниц, где тянулась вереница блокатых букв-мурашей , за окно, наискосок, и падал точно на крыльцо воеводиного терема. Есеня пока не выходила.

Мало что узнал Силя к тринадцатому лету, ещё в меньшем он был уверен после прилёта. Но в том, что женится на Есене, и родятся у них трое детей, не сомневался. Словно увидел перед мысленным взором фотографию, как стоят они на косогоре, старший сын — между ними, младшие — на руках. Она смеётся, и от серых глаз разбегаются морщинки, а волосы, медные от солнца, ветер закручивает в кольца. 

— Ты чего улыбаешься, отрок? Али заместо учёной книги потешную читать изволишь? — дядька Добран вошёл в горницу.

Мечты разлетелись вспугнутыми птицами, и Силя вздохнул: 

— Свет состоит из ничтожно малых частиц, кои свободно проходят сквозь воздух.

— Истину глаголешь, Силай. Учись, что ведомо, за плечами не носить, — похвалил дядька. — И воевода смекалистых привечает. 

Щёки вспыхнули, будто их опалило пламенем:

— Что мне воевода? 

Добран усмехнулся в усы:

— Глянь-ка, Есеня вышла. Силай! Стой, пострел! 

Но Силю будто ветром сдуло с лавки прямо на двор к воеводиной дочери.

— Здравствуй, Есеня! – он старался говорить спокойно, но заполошное сердце в груди колотилось часто-часто.

— Здравствуй, Силя! – отрочица улыбнулась, и веснушки брызнули в разные стороны, как золотая пыльца. 

— Сегодня ночь новолунная, – начал Силай. — Я хотел выйти в поля, посмотреть ход небесных светил. Пойдёшь со мной?

Он так долго репетировал речь в голове, но всё позабыл и выпалил сразу, нескладно, за что обругал себя мысленно дубиной. 

— Пойду, — неожиданно легко согласилась она. 

— А воевода что скажет? — запоздало спохватился Силя.

Есеня махнула рукой — понимай, как хочешь.

— После вечерней зари выходи, я буду ждать, – он нахмурился. — И не мешкай, иначе один уйду.

— Не уйдёшь, — она лукаво улыбнулась, и Силю снова окатило жаром. 

 

День дальше тянулся скучный, беспокойный, и только мысли зудели в голове, как комары над болотом: «Далесмотр взять бы». И совсем тайное: «А ежели поцеловать её»? 

Дядьке Силай ничего не рассказал, постеснялся, и взял прибор тайком, отчего на душе стало ещё муторнее и не отпустило, даже когда увидел жмущуюся от холода Есеню возле терема.

— Ну, пошли что ли, — вместо приветствия бросил он и зашагал вперёд, не оглядываясь, и переживая, как идёт она одна в темноте по ямам и ухабам.

«Взять бы сейчас её за руку или обнять», — но о таком подумать ему было страшно. 

— Пришли, — бросил он. — Постой пока, я далесмотр настрою.

Неслись облака, проскальзывая сквозь игольные ушки звёзд. Мелькнула и пропала на (фиолетовом) багряном небе рваная тень летучей мыши.

- Холодно, - Есеня поёжилась.

- Смотри, - Силя подкрутил колёсики. – Видно? 

Девочка приникла к стёклышку далесмотра. Тихо кругом, как будто вата набилась в уши, (земля вздрогнула от удара, и навалилась тишина) только щёки полыхнули огнём. 

«Зря я это затеял, дубина строеросовая! – ругал себя Силя. – Дядька узнает, высечет, и поделом: пришлый удумал воеводину дочь увести!»

- А что за искорка мигает по-над луной?

Силя вздрогнул и нагнулся к далесмотру, но на самом деле к Есене. Пахнуло мёдом и чабрецом, а кожу опалило чужое дыхание. Щека к щеке они смотрели на высокое небо:

- Это космач, летит! Гля, какой хвост, как борода у Истеня!

Есеня прыснула в кулак, вспомнив дружинника, которого батюшка ругал за неопрятность из-за пегой, лохматой, как банный веник, бороды, в которой всегда застревали крошки едовы. Она так и не отодвинулась, пригревшись, а Силя млел, слыша биение её сердца, вдыхая запах макушки.

- Красиво! Счастливый ты, Силай, с дядей за окоём смотришь, а я в тереме за пяльцами сижу, — Есеня повозилась, устраиваясь поудобнее.

- Так пойдём в училище? Али воевода неволит? — Силя осторожно обнял её за плечи, пугаясь собственной наглости.

- Батюшка? — удивилась отрочица. — Он не откажет, сама умом скудна, не осилю. Смотри-ка! Второй сверкнул. Что за диво? 

У дяди всё описано: светописи, чертежи, книги, только добро это в училищной башне осталось. Силя запрокинул голову, и заметил, как справа от космача (не кометы) подмигнула кровавая искорка.

- Неведомо мне такое, Есеня, - стыдно было признаваться в незнании, но врать ещё хуже. – Завтра дядю спрошу, а пока светопись сделаю для памяти.

Отрочица восхитилась:

 - Мне скажешь потом? Любопытно! 

- Скажу, коли выйдешь. Совсем я тебя заморозил? — он легонько скользнул губами по её волосам, согревая. 

Есеня прерывисто вздохнула, дёрнувшись, но не отстранилась, а замерла, как суслик. Под красным глазом стоялось неуютно, осенний воздух густел, оседая влагой на щеках.

- Пойдём, поздно уже, – он нарушил молчание.

Есеня кивнула, легко вывернулась из объятий и и отошла вперёд, будто потухла, отдалилась, хотя вот она – рядом, слышно, как шуршали под ногами листья. 

Силя разбирал далесмотр, без спроса взятый из наблюдательной, пряча в кожух стёкла и светодел. 

- Дядя не заругает? — она спросила насмешливо

- Потерплю, чай, не маленький, — озлобленно буркнул Силя и зашагал вперёд.

Холодная ладошка поймала цепко, заставив замереть от восторга и ужаса:

- Я подержусь за тебя? Не видно ни зги.

- Держись, - ответил он грубо, но ликуя внутри: не обиделась!

И снова стало тепло, только махоньким сверлом царапала шею чужая звезда, забредшая незнамо как в их небо.

 

Дядька не спал, сидел, согнувшись, за чертежами. Лысина розово блестела да топорщился седой венчик волос. 

- Нагулялся?

Кровь – в который раз – жарко бросилась в лицо. 

- Да, - Силя поставил далесмотр. - Мы с Есеней ходили на ближнее поле.

Он зажмурился, ожидая выволочку.

- Хорошо, - дядька встрепенулся. – Али не так что? 

Силай забыл, что здесь за дружбу не ругали. 

- На космача смотрели. А рядом с ним – вот, - Силя вытащил светопись. – Кровавый зрак.

Захотелось сказать покрасивее, а дядька сморщился, будто разом заболели уши и живот. 

- Околесицу несёшь. Где набрался? Подай светопись, горюшко! 

Дядька нахмурился, засопел, и так, и сяк поворачивая осьмушку бумаги. 

«Откель ты, горюшко? - и морщится мясистый нос, а Силя дрожит так, что больно зубам.

- Напортачил поди, испортил светопись? 

Силай покачал головой:

— По-писанному делал. 

— А вышло как всегда, — проворчал дядька.

— Может, хвост такой? — Силя нагнулся, рассматривая изображение через дядькино плечо.

— Сякой! Спи, звездочёт, утро вечера мудренее! — сказал Добран и подтолкнул в плечо вроде легонько, но отрока развернуло и вынесло из горницы вон.

 

Утро выдалось сонное, ленивое. Еле ползли брюхатые облака, не играл в кленовые листья ветер, не каркали вороны. Силя кое-как вытащил себя из лебяжьей перины, побежал, поджимая пальцы, по ледяным половицам – дядька так и сидел за столом.

— Утречко доброе! – мальчик хотел зайти но взгляд наткнулся на забытый далесмотр, теперь собранный на столе.

— Силя, глянь-ка. Оно? — вместо приветствия спросил Добран, и голос его звучал необычайно серьёзно.

Красная точка будто стала ближе и злее, теперь она хищно пульсировала на полстёклышка.

- Оно, только чутка поболе стало, — задумался Силя. — Что это? 

Тяжёлое молчание густым смрадом стояло в комнате. Наконец, разжались синие дядькины губы, стянутые в суровую нитку:

- Это беда, Силя.

(— Мама, что это?

— Это удар, сынок. Надо бежать в укрытие).

Дядька сел и потёр переносицу, сморгнул набежавшие от бессонницы слёзы:

— Надо бежать к воеводе.

 

Воевода Весемир порядок завёл известный: вставал с петухами, обливался ключевой водой и до утренней зорьки махал на дворе руками и ногами, сокрушая невидимых врагов. Вот и сейчас встретили его у колодца, потного, разгорячённого, белое полотенце на червеной шее висело, как дуга у коня на торжке.

— Здрав будь, Весемир, - дядька подал руку как равному.

— И тебе не хворать, Добран. Чего за спешка спозаранку? — воевода утёрся и шумно выдохнул.

— Беда. Гости незваные пожаловали, — Добран говорил спокойно, и только по сжатым кулакам видно было волнение.

— Откель? – Весемир нахмурился, не понимая, о чём речь.

Вместо ответа дядька ткнул перстом прямо в хляби:

— Отрок мой вчера с твоей отрочицей бегали на космача смотреть, а приметили иное: небесный корабль летит. Голову-то задери, — посоветовал Добран. — Сам всё узришь.

Молочный кисель облаков таял, то тут, то там мелькали бусые оконца-проруби и пробивалось червеное свечение. 

— Уверен? — Весемир нахмурился, но насмешку пропустил.

— Уверен, воевода, — кивнул Добран. — Я ночью глаз не сомкнул, проверяючи. Летят небесные тати.

— Князя я извещу, — решительно шагнул к терему Весемир. —А ты ядрышки готовь. Встретим ворогов всесильным огнём. Помощники нужны? 

— Силя поможет, — тяжёлая рука сжала плечо мальчика. – Пойдём мы работать, времени в обрез.

В горнице дядька сразу засел за расчёты:

— Ты, Силя, время записывай и яркость. 

Днём далесмотр почти слеп, нужны особые стёкла, но Силя и с ними справился. Вот вчерашний знакомец-космач, вот враг, и что-то навроде рыбачьей сети мельтешило на небосводе.

— Это противохвост, — пояснил дядька. – Пыль за космачом тянется, липнет к солнцу, как заслон. 

— А что за ядрышки, о коих воевода толковал? — переспросил отрок.

— Ядрышки? — запнулся, подбирая слова Добран. — Малые частички света, Силай. Страшное оружие, по воздуху бьёт, земля горит, люди мрут как мухи, без разбора и свои, и чужие, но куда без него, коли враг незваный сунулся?

«Внимание, воздушная тревога, всем покинуть помещение!»

— Так, может, они не враги? Как понять, коли не поговорили даже? — заупрямился Силя, вспоминая другой инцидент.

Враз затвердели складки у губ Добрана:

— Ты ври, да не завирайся! С неба свои не приходят!

Пятиэтажка вздрогнула и сложилась, как спичечный коробок, взвилась густая пыль. Силы кончились, захотелось лечь, как мама, прямо на асфальт, и он устроился под боком, прижался к ней, закрыл глаза, чувствуя как намокает от тёплой крови одежда, это было даже приятно.

— Не приходят, — эхом повторил Силя. – Ужели иного пути нет? 

— Ежели и есть, мне он неведом! - как топором обрубил дядька. – Княжья воля: по врагам – ядрышками! И точка. Спорить с правителем себе дороже.

— Постой, Добран, — впервые отрок назвал дядьку по имени, как взрослый. – А коли схлопнуть?

— Поясни? – тот сурово прищурился.

— Смотри, — помогал себе руками Силя. - Солнце малые частицы на себя тянет, вот хвост на голову и лезет. Так?

— Так, — кивнул Добран. – К чему ведёшь?

— Ежели корабль чужаков к себе притянуть, чтоб наизнанку вывернулся? – отрок соединил ладони, показывая, как именно вывернулось бы пространство.

— Кто б такое сумел, – в голосе дядьки слышалось разочарование.

— Я, — Силя прошептал едва внятно. – Когда дом бомбили, я схлопнул всё, и оказался тут. 

Добран не услышал, прочёл по губам и вспомнил тот вечер.

Молнии бледными когтями рвут небо, трещит гром. Он не сразу слышит стук в дверь и открывает не сразу. Голый мальчишка дрожит на пороге.

— Кто здесь?

— Это я, Филя.

- Силя? Откель ты, горюшко? – он вглядывается в сумерки и видит совсем молодое мальчишечье лицо, на котором коркой на щеках запеклась кровь.

Добран с минуту думал, потом встал:

— Ступай к воеводе, расскажи, без утайки, как мне рассказал, а я с тобой пойду, послушаю.

 

Воевода супился, но не перебивал.

— Брешет малой? – спросил у Добрана.

— Вряд ли, — дядька покачал головой. – Есть, значит, и иные миры. Не жалко тех-то было? 

Силя прищурился: 

— Они сами устроили себе.

 

Смотреть, как схлопнут пришлецов, высыпал весь кордон: боязно, но интересно. Есеня стояла рядом, сжав кулаки. Красный глаз в небе сиял, как яхонт, но не было от него ни тепла, ни радости, только злоба пятнала небо. 

Силя зажмурился, закручивая под веками тугую пружину из боли, страха и тьмы. Он не видел, как махнул хвостом космач, пытаясь дотянуться до мальчишки, как мигнул и погас огонёк. Что-то тёплое и красное текло по щекам и пачкало пальцы.

- Получилось?

Есеня беззвучно смеялась, люди открывали рты, улыбался воевода. В синем небе играло солнышко, словно на великий праздник. Силя зажмурился, и понял: деток у них будет четверо: три старших сына и младшая дочка.