Семь жизней
Аня сразу понравилась Комову.
А вот он ей — нет.
Это уже потом она ему рассказала. Кошачьим чутьём хотя и юной, но женщины, интуитивно почувствовав опасность, исходящую от него.
По большому счёту, она была права. Поэтому состоявшийся через некоторое время неприятный для Комова разговор был логичен.
Она твёрдо и недвусмысленно дала ему понять, что хотя он и руководитель её преддипломной практики, но это не даёт ему права на известные поползновения. Попытки которых она, к сожалению, вынуждена постоянно наблюдать.
Комов сначала изобразил оскорблённую невинность, мол — он и в мыслях, да как она могла, про себя же подумал, — Ишь ты, какая Жанна д‘Арк! Что ж, окстись отец Онуфрий. Не каждый день коту масленица.
Но когда Аня выходила из его кабинета, он с таким сожалением, а может — другим чувством, посмотрел на её фигурку, а точнее — вид сзади, что Аня в дверях почему-то обернулась и посмотрела на него строгим взглядом.
Будто он её ненароком сзади погладил.
Но он же точно её не касался!
Только подумал об этом.
А дальше случилось удивительное.
Они подружились. Когда секс, как составляющая взрослых отношений, был вынесен «за скобки», оказалось, что интересов и тем, близких обоим, более чем достаточно.
А то, что Комов лет на десять был старше её родителей, придавало отношениям дополнительный шарм и пикантный привкус.
Уже и институт остался позади, и два года работы после, а они по-прежнему, хоть изредка, но продолжали видеться.
Вот как сегодня.
— ...Но самое главное, из-за чего меня последние полгода буквально трясло, я не могла ни о чём другом думать...
— Влюбилась?
— Хуже. Полюбила. Так, как никогда со мной еще не было.
Да, я понимала, что шансов остаться вместе очень мало. Почти — не было.
Он — итальянец. Бизнесмен. Конечно же — женат.
У нас — в частых командировках. Не суть важно, как мы познакомились.
Главное — это случилось. Знаете, что меня поразило? Единение душ.
Вот чувствуешь, что до мельчайших деталей, до атомов — родной человек.
Ни с кем еще мне не было так хорошо. Спокойно. Покойно.
Казалось — вот с ним и за ним пойду куда угодно...
— И что случилось?
— Я ушла от него. Сама. Полгода назад.
Как было? В тот день мне удалось уйти с работы с обеда.
Я бегом к нему — в отель. Стучу в номер — не открывает.
Я сильнее стучу — ноль. На ресепшене говорят — ключа нет, постоялец должен быть в номере. Я всех на ноги подняла, одним словом — заставила открыть номер.
А у меня еще почему тревожное чувство — в эту ночь я у него не ночевала. Вечером предыдущего дня к нему должен был прийти его приятель, тоже итальянец. Я сказала, что буду чувствовать себя неловко, и не осталась.
Сами понимаете, какие мысли уже в голову лезут.
Врываюсь в номер — никого.
Кроме него.
Лежит в кровати в жопу пьяный. Бормочет что-то невразумительное.
Куча пустых бутылок. Ну, понятно, — посидели. Я уже почти успокоилась.
А всё-равно что-то гложет.
Я еще раз обшариваю номер. Ищу следы. И, на беду, нахожу.
В ванной, в мусорном ведре.
Семь мальков. Семь детёнышей.
Неродившихся. В презервативах использованных.
Семь, ага. Счастливое число.
Потом встретились всего лишь раз — последний. Всё ему сказала.
Как он умолял! А я смотрю на него, чуть не плачу, и думаю, — Любимый, родной мой, что же ты натворил?
А внутри — как выгорело всё.
Вот такая банальная, пошлая, тошнотная история.
Полгода уже прошло, а как вспомню — будто вчера было.
...Ой! Но что это я за себя да за себя! А вы как?
Как там ваша девочка, моя ровесница? Я же помню, как вы тогда за ней убивались, переживали. Еще думала — кто бы меня так полюбил?
Встречаетесь еще?
— Даже не знаю, что тебе сказать. То встречаемся, то не встречаемся.
Хотя, похоже — уже всё. Три недели как последний раз виделись.
Больно так...
— Что невозможно передать.
— Да. Кстати — знаковое совпадение. На мой последний день рождения она подарила мне книгу. А точнее, как написано на обложке, — документальный роман Жака Тати. Про мой любимый Rammstein.
Так знаешь, как книга называется? — «Будет больно».
Я еще удивился — почему такое название. Пока сзади, на тыльной обложке, не прочёл слова из их вещи Amour, — Сначала будет жарко, потом холодно... а в конце будет больно...
В «десятку».
Но ничего не поделаешь. Да что я тебе рассказываю?
Ты же мне только что сама рассказала. Всё знакомо.
— Сколько раз уже так было?
— Раз пять. Или шесть.
— Я знаю, что вам надо сделать!
— И что же?
— Отпустить её.
Комов удивлённо взглянул на Аню, — Как... отпустить?!
— Молча. Есть такое выражение — держи крепко, отпускай легко.
— Аня, как отпустить? Ведь...
Знаешь, был такой английский певец, очень неплохой — Роберт Палмер. Умер уже, к сожалению. В две тысяча третьем. В пятьдесят четыре.
Почти мой возраст.
Так вот, у него есть изумительная по красоте медленная вещь, называется очень метко — She makes my Day, — Она делает мой день.
Делает в смысле — творит, создаёт.
Так и у меня.
Только не день, а — жизнь. Точнее — смысл жизни.
Как я могу?
— Вы же сами сказали, что уже пять или шесть раз едва не расстались.
И внутри наверняка всё прекрасно понимаете. Что тянуть кота за хвост?
Кстати, в тему, забавная штука — считается, что у кошки девять жизней.
А в Италии почему-то говорят — семь. Но дело даже не в этом.
По легенде, когда кошка проживает предпоследнюю жизнь, — или смерть?, она к хозяину уже не возвращается.
Голос Ани дрогнул и прервался.
Затем, уже через паузу, каким-то глухим, будто севшим голосом она сказала, — Уж поверьте мне.
Комову вдруг показалось, что её глаза подозрительно блеснули.
Хотя, кто знает, — может показалось.
Кошки же не плачут.
Это вот хозяева...