Звезды падают вверх

Белый зной плавил белую пыль, белая ручка выскальзывала из потных ладоней, бочка звенела, прыгала и плескала драгоценной влагой. Кайсынке казалось, что её, как лепёшку, жарят на сухой сковороде, переворачивая, чтоб не сгорела. 

— Некрасивая я, — она вздохнула и наклонилась вперёд, изо всех сил потянула тележку вдоль бесконечного полигона. За водой приходилось ездить далеко, в сады, и она специально выбирала эту дорогу, специально надевала красное платье, в котором ноги, обнятые ветром, казались голыми, потому что отец категорически запрещал даже смотреть на солдат:

— Ты уже невеста! Надо держать себя в строгости!

Мать кивала, поправляя съехавший платок:

Совсем от рук отбилась со своим комсомолом! 

По правде говоря, на собраниях жарко, скучно и хочется спать, но комсомолки ходят в клуб на танцы, где играет музыка, а от весёлых взглядов парней внутри теплеет, и становится щекотно плечам и тепло внизу живота, как тогда, на сборке хлопка, когда Вовка Ушанбай подкараулил у туалета, прижал к неструганным доскам, налегая тощим телом, слепо зашарил по телу, пытаясь попасть в ворот ночнушки. Тогда она схватила его за торчащие уши, кумачово пылающие даже в темноте, выкрутила изо всех сил так, что он завизжал, и убежала, но долго ещё чувствовала коленку между ног и томный зуд чуть ниже кучерявости на лобке, в горячей и влажной (она проверила пальцем) щели.

 

— Эй, красавица! — весело крикнули сверху.

Кайсынка вздрогнула и прищурилась, пытаясь рассмотреть против солнца, кто её позвал. Кое-где ограждение из колючки оторвалось, и над забором торчали три головы в панамах.

Девочка, а, девочка! Айда ебаться! — Крикнувший охнул и провалился куда-то.

Не слушай дурака, — второй ослепительно улыбнулся, послал воздушный поцелуй и спрыгнул вниз, где слышалась возня и мат.

Остался третий. У него были маленькие глаза и большие зубы.

«Какой некрасивый!» — Кайсынка даже расстроилась. 

А ты нормальная, — он смотрел оценивающе, сверху вниз, как на базаре. 

Дебил! — она отвернулась, лопатками чувствуя горячий взгляд на спине и ниже. 

Гогот взлетел в белое от зноя небо. 

 

Она почти побежала, волоча неудобную тележку по выбоинам. Дома долго не могла отдышаться, пыталась ледяной водой смыть румянец и воспоминания: «А ты красивая!». Осами кружились в голове ответы, жалили, разжигая сердце.

Кайсынка замерла перед зеркалом, вглядываясь в отражение: брови слишком густые, как кошкин хвост, а волосы, заплетены в тугие косички. На носу часто насыпаны веснушки. Уши, да, ничего, розовые, круглые, только вот серёжек нет. Жаль. 

— Постирала? — мать каркнула с кухни разъярённой вороной. 

Кайсынка закатала рукава, чёрные волоски мурашами сбегали по смуглым предплечьям. Полилась в корыто вода, неаккуратно расплёскиваясь. Подол намок, прилип к ногам. 

Отражение, перевёрнутое вверх ногами дёрнулось, зарябило. Тёмная фигура мелькнула за спиной. Кайсынка охнула, резко обернулась — никого, только сквозняк хлопнул дверью. Бабушка Озода в такие моменты тихонько сплёвывала и стучала по косяку, бормоча под нос непонятное. В кишлаке, где она жила, пока совсем не ослепла и не переехала к ним, Озоду считали колдуньей, боялись, но Кайсынке нравилось слушать сказки про воздушных пери и рогатых обольстительных дэвов, про любовь Тенгри и Умай, от которой родился мир, нравился горьковатый запах травы, исходивший от черной кофты, а ещё, что бабу шка никогда не ругала, только гладила потголове шершавой ладонью.

— Бабушка, а ты умеешь гадать? — как-то спросила Кайсынка.

Старуха покачала головой:

— Грех. Нельзя людям знать, какие пути проложены им. 

Секрет, готовый сорваться с губ, остался секретом. Кайсынка с Олькой гадали на картах. Ей выпал пиковый валет, дорога и казённый дом. 

Бабушка умерла зимой. 

Она долго металась в беспамятстве, страшно кривила чёрные искусанные губы, сипела и никого не узнавала, только жадно тянула к Кайсынке руки, пытаясь объясниться немеющим языком, но так и не смогла, дёрнулась, выгнулась дугой и замерла навсегда.

Кайсынка рыдала и выла на похоронах, пока какая-то чужая бабка, замотанное в чёрное тряпьё, не подошла и не одёрнула строго:

— Не кричи! А то накличешь, придёт, — и кивнула в сторону неподвижного тела в гробу. 

Кайсынка ничего не поняла, но замолчала. Только спала плохо, боялась услышать шарканье мёртвых ног. Потом прошло, а тоска осталась: бабушка её любила.

 

Любопытные звёзды обсыпали небо, низко нагнулись: как там Термез? Рогатый месяц едва удерживал их, нет-нет то одна, то другая скатывались прямо в ласковое зеркало Амударьи.

Сон сбежал, оставив душную комнату и сплющенную подушку. 

Кайсынка читала. «Декамерон» достался ей по очереди. Стёртые буквы, бурая обложка и истории внутри. Фатимка, передавая книгу, жарко шептала:

— Даю на две ночи, а дальше — Олька занимала. И чтоб никто не видел, поняла? 

Кайсынка кивнула. Жёлтые от времени страницы манили запретной тайной.

Но читать про жену, бочку и глупого мужа оказалось скучно. 

Книга горбилась на белой простыне, забытая. Кайсынка замерла, разглядывая короткие неровные ногти. Кожа, шершавая от воды, потрескалась на кончиках пальцев.

— Какие некрасивые! — она вздохнула и спрятала руки под себя.

От духоты закружилась голова, пришлось открыть окно. Одуряюще пах душистый табак, хрустнула ветка, качнулась тень абрикоса. Кайсынка вздрогнула и замерла, слушая ночь. Там, в темноте, кто-то был: осторожное дыхание, шелест травы под ногами выдавали незваного гостя. Сердце застучало, разгоняя кровь, щёки полыхнули огнём, а тело онемело.

— Привет, красавица! — шёпот вполз в комнату.

Кайсынка вглядывалась в заоконную тьму так, что заслезились глаза.

— Ты же слышишь меня? А я тебя вижу. Можно я залезу?

Она сглотнула и в ужасе помотала головой.

Кто-то шагнул ближе.

— Нельзя? Тогда вылезай. Ты мне очень нравишься. 

Кайсынка невольно закрыла лицо ладошками.

— У тебя сосочки встали. 

Ей захотелось убежать, включить свет, позвать родителей, но вместо этого она слушала змеиный обольстительный шёпот.

— Давай, ко мне? Я поймаю. 

— Я тяжелая, — ответ вырвался почти против воли.

— Ты маленькая. Пойдём на ручки? 

— Кто ты? 

— Я давно за тобой наблюдаю. Как двигаются твои бёдра, когда ты идёшь мимо...

— Замолчи, дурак!

— Тебе не нравится?

— Нравится...

— Тут холодно. Обними меня?

Кайсынка закусила губу, потом вспомнила, как некрасиво кривится лицо, сжала кулаки до боли в суставах, выдохнула.

— Приходи, моя пери! Я тебя жду, — мёдом сочился из-за окна бесплотный голос.

— Шпингалеты закрашены, я не смогу их открыть, — шептала она и раскачивала штыри.

Рама скрипнула и отошла. Несколько мгновений Кайсынка прислушивалась, но отец храпел, как и прежде.

Между стёклами скопилась отошедшая шелуха краски и трупики мух, пахнуло пылью. Она смахнула мусор на пол: «Надо будет подмести, чтоб мама не заметила». 

Вторая рама рассохлась, но девушка дёрнула изо всех сил, дерево охнуло и поддалось.

— Поймал!

Кайсынку схватили, прижали к горячему телу. Она услышала, как сумасшедше бьётся чужое сердце.

— Отпусти! 

— Не отпущу! 

Руки сжали талию почти до боли, она уворачивалась, а чьи-то губы жадно и слепо скользили по лицу. 

Пахло потом, старой кожей и чем-то неуловимо машинным. 

Кайсынка выставила кулачки, уклоняясь.

— Кто ты? 

— А ты как думаешь? 

— Я тебя знаю? 

— Ты меня звала.

От шершавых прикосновений тело таяло, как масло на раскалённой сковородке, голова кружилась и сознание плыло.

— Пойдём.

Её настойчиво тянули куда-то.

В сараюшке было душно от овец и колко от скошенной травы. Ноги подкосились, незнакомец жарко дышал в шею, целуя ключицы, ложбинку ниже. 

Она машинально перебирала короткий ёжик волос. 

— Подожди!

Подол ночной рубашки задрался выше бёдер. 

— Не бойся, — и снова поцелуи вернули её в горячий сладкий дурман.

Слишком быстро навалилась боль и тяжёлое тело сверху, колкие губы закрыли рот, вобрали стон. Кайсынка плакала от жалости и стыда.

Мужчина, едва касаясь, целовал её глаза:

— Твои слёзы сладкие и холодные, как лунный свет.

— Меня так и зовут, Кайсын. 

— Ты моя луноликая богиня, — он обнял её, прижимая к самой груди. 

— Кто ты? — девушка повторила снова.

— А ты как думаешь? 

— Дэв? 

— Тогда где мои рога?

Она снова и снова ощупывала голову, а он беззвучно смеялся:

— Ниже!

Луна закатилась, небо налилось синим. 

— Мне пора, — он поднялся, странно высокий в неверном свете, поправил ремень. — Завтра приоткрой окно.

Кайсынка молча выбирала из волос соринки, глядя, как стройная фигура растворяется в предутреннем неверном мареве.

 

Днём Кайсынка, как чумная, натыкалась на углы, роняла вещи и отвечала невпопад.

— Совсем девка ополоумела! — ругалась мать.

Кайсынка опускала глаза, пряча тайну. Кирпичный румянец заливал щёки. 

«Он больше не придёт!», — билась в голове мысль, как птица в силках. А сама, оглядываясь, несла в сарай отцовское пальто.

«Тебе всё приснилось!», — шептал голос внутри, пока она мылась, едва не сдирая кожу.

«Это обман!» — глаза обжигало слезами, а пальцы невольно тянулись к закрытой фрамуге. Оставить щёлку. 

Она ушла спать сразу после ужина, а отец и мать, как на зло, долго сидели на кухне, даже не спорили. 

Десять.

Одиннадцать.

Полночь.

Кайсынка закусила край одеяла, беззвучно воя. Никто не пришёл. 

Сон, тревожный, рваный, сморил её. Глухо ухнула сова. 

«Откуда она здесь?» — удивилась Кайсынка.

Что-то чёрное, мохнатое, заслонило окно, закатилось в комнату, прыгнуло на грудь. Дышать стало тяжело, рот будто забило шерстью. 

— Ты спишь, пери?

Кайсынка вздрогнула и распахнула глаза.

Кружевные тени плясали на потолке.

Стукнула, поддаваясь, рама.

— Можно я залезу?

Босые ноги мёрзли на деревянном полу. Она торопливо подбежала к окну, за которым маячила знакомая высокая фигура. На секунду вытянулась стрелой тень, качнулись над головой оленьи рога. Девушка сморгнула — это ветки сливы танцевали на ветру.

Кайсынка прыгнула, обняла руками и ногами, уткнулась в шею, вдыхая уже знакомый запах.

— Ты ждала меня, красавица? 

Вместо ответа она жадно и неумело целовала колючие щёки, губы, глаза.

Незнакомец подхватил и понёс.

— Откуда ты?

Кайсынка нежилась в жарких объятиях сонной кошкой. 

— Я пришёл к тебе со звёзд.

— Смеёшься?

— Даже не думаю! 

— Дурак!

— Привет от Гагарина!

И они целовались снова и снова. 

 

В сентябре он принёс в подарок странную голубовато-прозрачную бусину.

— Что это?

— Это лунный камень, по нему я тебя всегда найду.

— Я здесь, — она смеялась и перебирала завитки на груди, шагая пальцами ниже и ниже, куда убегала кудрявая дорожка.

Серебряно зазвенел в ночи смех.

— Приходи завтра днём. Я познакомлю тебя с родителями, — снова завела разговор Кайсынка.

— Не могу, ‐ он чуть отодвинулся.

— Почему? — её голос дрогнул от обиды.

— Днём не видно звёзды.

Мужчина потянул за мягкий сосок, почти до боли, взял в руки грудь, наклонился, лаская языком. Кайсынка лежала неподвижно, и он, раззадоренный, слегка прихватил зубами мочку уха, оставил влажную дорожку к пупку, руками раздвигая бёдра.

— Это потому, что я некрасивая? — не выдержала она.

— Ты красивая! — он поднял голову, навис над ней угрожающе.

Кайсынка недовольно увернулась, но руки тесным арканом притянули к груди. 

— Ты меня не видел! — шёпотом крикнула она.

— Видел! — Он уткнулся носом ей в нос. — У тебя глаза разные.

— Я тебя не видела! — против воли она хихикнула.

— Так смотри. Можешь даже потрогать.

Она заворожённо обвела пальцем дуги бровей, линию носа, губы:

— Ты красивый, как дэв!

— Я Гагарин.

И снова жемчужно рассыпался в ночи смех влюблённых.

 

Осень стянула листья с деревьев, высушила траву, остудила землю. Звёзды, высокие, равнодушные, далеко и стеклянно блестели.

— Пустишь меня в дом? — ночной гость поёжился и прижался к ней плотнее, раздвигая коленом ноги.

— А вдруг отец услышит?

Кайсынка, притворно сопротивляясь, всё же раскинулась, подняла руки, сжатые обручами его рук. Было больно, но ему нравилось, как она стонет, а синяки можно спрятать под длинными рукавами и косынкой

— Боишься? — насмешливо прошептал он, сжимая шею.

— Отец убьёт тебя, а потом меня, — задыхаясь, присипела она.

— Я сам его убью! 

— Не говори так! — Кайсынка прижала мужскую ладонь к губам, согревая дыханием. — У тебя шрам? 

Она машинально обвела белый полумесяц на тыльной стороне ладони:

— Как луна. Откуда? 

— Ты моя луна, — и он осыпал её живот поцелуями-укусами, разжигая пламя, в котором горели оба, возрождаясь снова и снова единым целым.

 

Ветер зло гонял ледяную пыль. Тонкие стены сарая тряслись в ужасе. 

— Скоро новый год. В клубе поставили ёлку, — Кайсынка старалась говорить ровно, хотя внутри кипели слёзы, а от новости сводило судорогой живот.

— Кайсынка, — он впервые назвал её по имени. — Знаешь, мне нужно сказать...

— Мне тоже, — начала она, и смолкла, когда его губы с силой надавили, а язык ворвался в рот.

Сегодня поцелуи горчили, застывая памятью об утраченном. Они оба так ничего и не сказали друг другу, каждый сберегая собственную тайну. Хохотал в вышине ветер, ледяным лезвием разрезая объятия, заметая крупкой рубцы следов на обледеневшей земле.

 

Народ высыпал на улицы Термеза, с любопытством рассматривая бесконечную железную змею военной техники. Через реку почти за ночь построили понтонный мост. Никто ничего не знал, и слухи бродили и носились над головами: 

— Куда солдатиков? — спросила какая-то старуха, мелко крестя ползущую колонну.

— На афганскую сторону, — ответил ей бородатый мужик в тюбетейке.

Солдаты болтали ногами, подпрыгивая на бронированных боках бэтээров. 

Кайсынка, не отрываясь, смотрела на дорогу. Ей запомнился один, худой, сутулый. Он сжимал в смуглых руках автомат и на правой белел полумесяц шрама. 

Она гладила плоский пока живот:

— Война началась. Родится мальчик. Стране нужны солдаты.

Через семь месяцев родилась девочка. Кайсынка назвала дочь Юлдуз, Звезда, и повесила на шею голубовато-прозрачную бусину: оберег, чтоб всегда можно было найти.