Осенние свекрови

Кожа — пергаментная, в болезненную желтизну, полупрозрачная — остро обтягивала ни молодое, ни старое, грустное личико. 

— Тётушка! — алые пятна загорелись на провалившихся щеках.

— Аю, солнышко! — облако муки разлетелось по сторонам.

— Долго ещё? Устала я.

— Детка! — шершавая ладонь порхала над вылинявшими, как пожухлая трава, косами. — Потерпи пока, погрейся.

Тёплые квадраты вольготно, как коты, расположились на потемневших досках дачной веранды.

— А ты что делаешь? — нос, густо припудренный веснушками, дёрнулся, на миг в глазах блеснуло отражение прежнего любопытства. 

— Шоколадный торт с апельсинами и тыквенным муссом! Это меня свекровь научила.

— Какая? — и снова в воздухе закружило, как когда-то, молодое ехидство.

— Подшучиваешь, егоза? Первая! Она хозяйственная была, в руках всё горело. Да шутка ли — столько детей — только успевай поворачиваться. Первую смену на огороде — с урожаем возилась. Вторую — на кухне с банками. А какую икру она делала! Огурцов с помидорой по сто банок, а компота — по двести! И салаты, салаты, салаты — колготилась с ними до последнего. А этот пирог — особенный. Помнишь же, её на кухне за столом так и нашли. А в холодильнике — тыквенный торт. 

— Помню — резкий лающий кашель прервал разговор.

Тётка слушала, хмурилась, развернулась и вышла. Доктор, вызванный из города, слушал, наоборот, восторженно, ахал и качал головой: «Грудная жаба! Надо же, как в учебниках!».

— На, милая, попей! — в чашке плескалось что-то тёмное, маслянистое.

— Что это? 

— Лекарство. Пара глотков — и отпустит. 

Тонкие ручки-веточки на миг задержали чашку у потрескавшихся сухих губ:

— Пахнет терпко. 

— Третья-то у меня была женщина серьёзная, всю жизнь — прораб на стройке. Матом ругалась фантастически, могла полчаса крыть и ни разу не повториться. Сильная, что ломовая лошадь. И выпить любила. Особенно — торновое вино. Такое, чтоб ягоды уже ноябрьскими морозами прибило, а потом их в банку, сахарком присыпать и «Смирновкой» залить. Да, рано она через пьянку ушла, ну, не о ней речь. А рецепт — остался. 

— Странный вкус: сначала сладко, а на языке — горчит.

— Как жизнь, — тётка усмехнулась. — С собой бутылочку возьмём. Пригодится. Ой! Корж! 

И ветер, пахнущий горелой карамелью, унёс её на кухню.

Небывало синее прозрачное небо парашютом качалось над головой.

Девушка прикрыла глаза:

— Надоело. 

— Пойдём, подержишь! 

Голос вытянул её из гамака, она неловко, как сломанная кукла, переставляла ноги, охала, морщилась и держалась за грудь, но шаркала на зов. 

Среди немытых тарелок победоносно сиял оранжевым торт.

— Вот тут прихвати! — скомандовал кухонный генерал.

Язык сам лизнул липкие пальцы — апельсиновый сироп медленно стекал с крутых бисквитных боков. 

— Ну, что, пойдём потихоньку? Сумки сложены. 

— А мы пешком? — голос пискнул придавленным мышонком. 

Нет, она не боялась, ждала, но всё же.

— Пока пешком, а там уже ждут. 

Огненным мячиком солнце утонуло за горизонтом. Зло гудели комары. Чёрный неровный край леса как будто откусывал день, проглатывая свет.

— А ты точно знаешь, куда идти?

Тётка невидимо усмехнулась:

— Знаю, детка, знаю. Вторая свекровь — здесь родилась и не выезжала никуда. Каждая тропка, каждый куст известны были. Мы за грибами ходили. Октябрь, туман, а мы ещё до рассвета вставали. И воздух так пахнет, лучше духов!

— Угу, — девушка снова раскашлялась. И как же её угораздило в болото зайти, что три дня всей деревней искали?

— А вот скоро сама и узнаешь.

Хрустнула ветка. Что-то грузное, тёмное маячило впереди. 

Против воли девушка вскрикнула и зажала рот ладонью. Тётка подошла, ласково пошлёпала мёртвую лошадь по влажной шее, погладила мягкие бока.

— Пришла, Рыжуля? Рыжулю, вон, тоже угораздило, — кивок.

Лошадь стояла на трёх ногах. Вместо четвёртой смутно белела кость. 

— Кто её так?

— Волки. В позапрошлом году ещё. Поехали? 

И она легко для возраста и комплекции взлетела на спину. Девушка же, наоборот, лезла, долго, соскальзывала и задыхалась.

— Выпей, — бутылка сочувственно ткнулась в руки.

— Я не пьяница! — нотки близкой истерики дрожали в голосе.

— Нет, — увещевала тётушка. — Просто тебе страшно. Не бойся, девочка. Все там будем.

— А я и не боюсь, — она отхлебнула и снова кашель разорвал тишину леса. 

Под копытами влажно хлюпало, когда лошадь мотнула головой и остановилась.

— Всё, приехали.

Тётка деловито спрыгнула, начала рыться в сумках, пока племянница кулём сползала на пружинящуюю землю.

— Ты так или разденешься?

Плечи зябко дёрнулись:

— Так.

Женщина крепко обняла, побаюкала, а девушка всхлипывала.

— Ну, миленькая, ты же знаешь, надо. Отдохнёшь, наберёшься сил, а там и опять снова — здорово. Пойдём вместе?

И они пошли.

— Я еловых лап накидала, чтоб сыро не было. 

Кашель — на этот раз благодарный — был ответом. 

Две фигуры замерли на краю разрытой могилы.

— Допей, — приказала старшая. — Залпом. А я за лопатой.

Младшая послушно глотала, морщась и мотая головой. Глухо стукнулась о землю опустевшая бутылка. Девушка, неловко взмахнув руками, то ли прыгнула, то ли упала плашмя.

Полетели комья тяжёлой влажной земли:

— Спи спокойно, Лето. Пора. 

Некоторое время через черноту почвы просвечивало тело, а потом только тьма.

Лошадь подошла ближе, сипло ржанула.

— Поехали что ли?

Они выбрались на сухое, едва заметной тропкой медленно двигались вперёд. Где-то гудели голоса. 

Женщина сжала пятками раздутые бока:

— И ты отдыхай, Рыжуля. Дальше я сама.

Она подхватила сумки и пошла к костру. Её ждали.

Седая старуха потирала ладони:

— Пришла, наконец-то! Готово?

— Готово, — она села, грея озябшие руки. 

— Помянем ушедшую сестру? Старуха и девочка, Зима и Весна, потянулись за стаканами.

— Не чокаясь, Осень. За ушедшее Лето.