Двое в небе
Глава 14
Афродита задержалась у подъезда. Над мостовой, в свете ржавого фонаря, висящего прямо на проводах, кружился одинокий лист. Ветра почти не было, но он почему-то не падал. Создавалось ощущение, что его держит и раскачивает чья-то невидимая рука. Она же включила фонарь и поместила лист в центр бледно-желтого круга. Афродита не могла отвести взгляд от этой, будто специально созданной для нее, картины. На улице не было ни души. А ее собственная душа будто замерла в ожидании то ли пробуждения, то ли забвения.
В какой-то момент появилось чувство, что лист вот-вот упадет, и Афродита повернулась к фонарю спиной, не желая видеть эту маленькую смерть, которая способна была отменить утро, утверждая навсегда темную и безлюдную ночь.
Ноги вдруг стали ватными, будто чужими. От внезапного куража не осталось и следа. Она с трудом подняла голову и посмотрела на окна своей квартиры. Везде по-прежнему было темно. Но беспокойство кольнуло в висок: бабушка... Резким движением Афродита открыла дверь и пропала в холодном чреве подъезда.
Осторожно войдя в квартиру, Афродита включила свет. Все стояло на своих местах, но при этом было как-то неестественно, звеняще тихо. Тревога внутри нарастала.
Единственным нарушителем спокойствия были настенные часы со сломанной кукушкой. В момент очередного приступа с ней расправился Николаша. По его словам, кукушка отвлекала своими глупыми звуками от работы и напоминала о бренности мира. С тех пор часы только тикали, а кукушка уныло висела головою вниз, напоминая о бренности мира теперь уже исключительно своим видом.
— Бабушка! — крикнула Афродита, но в ответ лишь услышала недовольное сонное «мяу» Персика.
Осмотревшись и не обнаружив ничего подозрительного, она побежала в комнату Нины Николаевны. Афродита прекрасно понимала, что бабушка может и должна спать, но интуиция подсказывала, что происходит что-то нехорошее.
— Что? Где? Что случилось? — из-под одеяла появилось испуганное лицо Нины Павловны. От внезапного света она щурилась, пытаясь укрыться в складках белого накрахмаленного пододеяльника.
— Уффф... — только и произнесла Афродита, спускаясь по стене вниз.
Нина Павловна продолжала держать пододеяльник у лица.
— Что происходит, милая? Что тебе нужно было от меня ночью?
Афродита смотрела на бабушку все с тем же тревожным чувством. Оно не испарялось.
— Бабушка, почему ты не убираешь одеяло от лица?
Нина Павловна заерзала в кровати.
— Так свет...
— Да ты уже должна привыкнуть к свету, — продолжала Афродита, приближаясь к бабушке.
Нина Павловна вцепилась в одеяло, как собака в хозяйственную сумку.
— Что происходит?
Нина Николаевна замерла, все так же держа одеяло у самого носа.
— Не хочешь по-хорошему, придется — как придется... — ответила Афродита и с силой потянула одеяло.
— Ладно. Смотри. — Нина Павловна вдруг перестала сопротивляться, и выдохнула, выпустив одеяло из рук.
В кровати она лежала прямо в платье, один рукав которого был наполовину оторван. Над рваным рукавом, на плече, странно белел накладной воротничок. Ему, судя по всему, тоже досталось.
— Господи... Кто это? Хамзин?
— Да нет, упала просто неудачно — на гвоздь...
— Угу, и в кровать прямо в платье рваном легла... А ну рассказывай, что было?
У Афродиты открылось второе дыхание. Роль спасателя ей нравилась гораздо больше, чем жертвы.
— Солнышко, нам нужно уезжать. Это может плохо закончиться, — грустно сказала Нина Павловна. — Они нас не оставят.
— Он бил тебя? Что, что он делал, гад этот? Я думала, это ты в него помидором кинула...
— Ну а кто еще? — Нина Николаевна впервые за все время улыбнулась. — И в кровать сразу. Мне было сказано спать, когда ты придешь.
— Снайпер, — засмеялась Афродита. — Но ты так и не ответила, что тут происходило.
— Что-что? — тяжело вздохнула Нина Николаевна. — Искал он тебя. Я сказала, что мы не виделись уже несколько дней. Начал угрожать. Схватил меня за руку, я дернулась... Разорвался вот рукав и воротник. Он потом еще и орал на меня. Голос такой противный... Угрожал. Что, если не буду ему рассказывать про тебя и про Карла, то он... Да говорить даже не хочется. А потом, когда уходил, еще и Персика ногой пнул.
Нина Николаевна вдруг замолчала и прямо посмотрела на Афродиту.
— Я знаю, ты не уедешь. Твоя натура никогда не позволит кому-то решать за тебя, как жить и что делать, — выдержав паузу, Нина Николаевна продолжала. — Но молю Бога: предупреди меня в следующий раз заранее, когда к нам пожалует Карл... Я надену свое самое красивое платье. Намного красивее этого, — закончив свою речь, она оторвала от платья воротник и с пафосом артистки немого кино кинула в угол.
Афродита опять засмеялась.
— Бабушка, все будет хорошо. Хамзину мы тоже что-нибудь оторвем. А Карлу пока сюда нельзя, но как только...
— Я знаю, дорогая. Немного взбодрить тебя хотела. Я-то уже взбодрилась, как видишь...
***
— Доченька, девочка моя, пташка....
«Бай-бай-бай, пусть приснится рай».
И еще раз — тем же хрустальным тихим голосом:
«Бай-бай-бай...»
Потом замолкала, опустив голову, давая словам и звукам колыбельной проникнуть в каждый уголок комнаты.
— Мама, дальше... — маленькая Афродита не любила эту тишину, она любила мамин голос. И колыбельную эту тоже любила. В ней были очень понятные слова, но сама она была — словно из другого, внеземного мира. И мама, когда ее пела, преображалась, становилась почти невидимой. Казалось, что тронь ее — и она растворится...
Красавицу взлелею,
Выращу такой,
Чтобы в целом мире
Не было другой.
Если ты полюбишь,
Люби всей душой.
Чтобы твой желанный
Не ушел к другой.
И опять замолкала, закрывала глаза, чуть покачиваясь телом на невидимых воздушных волнах, появившихся после пения...
Однажды Афродита спросила маму: а что значит, любить всей душой, и где она живет, эта душа?
Мама ответила: «Везде...»
— Это значит, любить всей собой? — спросила Афродита.
— Конечно. Даже больше. Просто ты — это не только твое тело. Ты — это и то, что над тобой...
— Небо, что ли?
— Что ли... — нежно улыбалась мама.
Она ушла на небо, когда Афродите только исполнилось пять лет. На похороны бабушка идти ей запретила. И Афродита так и считала, что мама не умерла, она просто улетела в свой инопланетный рай. Она потом часто видела его во снах. И слышала мамин голос. Он, как и в детстве, пел:
«Вырастишь большая,
будешь, как и мать,
колыбель качая,
песню напевать.
Бай-бай-бай, пусть присниться рай...»
Папа горевал месяц, пил, почти не приходя в сознание. Афродита думала, что он не выдержит и тоже улетит на небо, к маме. И только бабушке, потерявшей единственную дочь, было не до гореваний. Ей нужно было поддерживать у Афродиты иллюзию счастливой жизни. Детство отменять было нельзя.
От мамы остались две фотокарточки. На одной они были втроем — с папой, на фоне белого питьевого фонтанчика где-то на юге, скорей всего, в Коктебеле. А на второй она была одна — совсем молодая, еще до рождения Афродиты. Тоненькая, в темном платье с воротничком под горло. Испуганно смотрящая на птичку, которой «угрожал» фотограф. В жизни мама много смеялась, а тут... Словно уже тогда чувствовала, что ненадолго ворвалась в этот мир. Может быть, чтобы дочь родить. А потом коротко махнуть крылом и раствориться в этой самой огромной безбрежной душе, про которую она рассказывала своей девочке, пташке...
Афродита уже час сидела за столом у окна, смотрела на фотографии и думала о том, что мамы нет очень давно, но он все равно есть. Ее присутствие она всегда ощущала очень сильно тогда, когда писала стихи, влюблялась, забывалась, смеялась, грустила. Может, быть это и есть тот самый резонанс, та связь, про которую говорил Бартини? И, может, действительно, нет никакого прошлого и будущего, а есть только цепь этих незримых магнетических реакций, соединений, которые и составляют жизнь? И задача каждого человека — не разрушить, а добавить в эту цепь новые звенья?
Но кто-то ведь пытается нарушить этот, на самом деле, простой закон. И тут Афродита почувствовала тошноту в горле. Там, внутри, словно поселилось что-то инородное, не ее. Афродите становилось все хуже и хуже. Перед глазами стояла комната на Лубянке, где ее допрашивали. Грубое лицо Шлихт, сверлящий и неприятный взгляд Хамзина. Он касался ее своими грязными руками. А кто она была такая, чтобы побороть эту силу? Никто, перышко птички. Наступят ногой — не заметят.
Афродите казалось, что она иссякла, исчерпала себя, выдохлась. В этот же момент ей остро захотелось обнять Карла, прошептать ему: спаси меня... Но Карл был далеко. А был ли? Вернее, он был, но она усомнилась в нем... Так может, их цепь разорвалась?
От этой мысли ей стало совсем не по себе. Надо писать. Это был закон. Внизу болтался все тот же ржавый фонарь. Бездушный и отстраненный. Не греющий, а только высвечивающий боль, отчаяние и неверие. Строчки складывались сами собой. Быстро. Без каких-то особых усилий. Будто уже давно родились в ее голове.
и руку сжал, оставив грубый след
как метку на моем прозрачном теле.
от лампы круг (из темноты ответ)
высвечивал пятно на личном Деле.
часы по нотам
отбивали марш.
но я не ваша,
мой каратель — ваш.
а я смотрела сверху, как росла
немая тень — но чья? я точно знала:
из прошлых жизней дали мне посла,
и у судьбы стал контур осязаем.
шептал мне голос:
ты была звездой,
травой лесною,
талою водой...
но я забыла, что была... и луч
мою забытость высветил до края,
и синей птицей — выше гор и туч
я улетела, а палач, карая,
сжимал мне руку. ветер гнул карниз.
но я летела ввысь,
а тело — вниз....
Написав последнюю строчку, Афродита встала и зашторила окно. Ей вдруг стало очень спокойно. И тошнота прошла. Нужно было спать. Слишком тяжелый день она пережила...
Ее тело рухнуло на кровать.